Можно себе представить, что происходило в голове этого несчастного парапланериста, вдруг осознавшего – или до конца еще не осознавшего? – куда именно он угодил! Чужой, абсолютно чужой мир, чужие люди – не просто чужие – чуждые, как инопланетяне! Иначе выглядящие, ведущие совершенно иной образ жизни и, самое главное – иначе мыслящие, воспринимающие и объясняющие мир совершенно иначе. Для человека двадцать первого века здесь все непонятное, все чужое! Нет привычного – абсолютно ничего! А это страшно, когда исчезает привычное – привычный комфорт, привычный режим, привычные маршруты. Страшно – даже когда все это исчезает временно, и когда точно знаешь – что вскоре все опять вернется. И то… Почему молодые люди боятся служить в армии? Не только из-за дедовщины и прочего… Боятся, что – пускай, не надолго – исчезнет их привычный мир. Кстати, жители небольших городков и сел, успевшие пожить сами по себе, привыкают к таким изменениям куда легче, нежели избалованные мегаполисные барчуки, чей привычный мир со школы – с детского сада даже – по мере взросления практически не менялся. Просто раньше чадушко водили в детсад, потом – в школу, потом – в институт, на работу, – а в главном-то ничего не менялось! Та же насквозь привычная жизнь, насквозь привычное окружение, лишь изредка какие-то не особенно и значительные, перемены.
А тут вдруг – такое! И что значит для человека осознать, что его привычный мир рухнул, исчез во мраке времен, словно морок. Исчез, чтобы никогда больше не появиться! Да уж, тут станешь потерянным. Запросто можно с катушек сдвинуться. И уж тем более человек двадцать первого века для раннего средневековья не очень-то и подходит. Да что там для средневековья, даже и для предыдущего-то века – не очень. Ну, вот сравнить, две тысячи десятый год и тысяча девятьсот восьмидесятый. Казалось бы – и времени-то всего ничего прошло, а все уже иное! Привычки, мода, менталитет… образ жизни – все стремительно изменилось. Современный человек – по крайней мере, в центрах европеизированной цивилизации – привык, что власти и общество с ним носятся, как дурень с писаной торбой или курва с котелком, заботятся о нем, всячески оберегают: права человека, свободы и прочий там гуманизм. А в раннем-то средневековье ничего подобного нет! Вот ничегошеньки. И жизнь человечья – полушка, и права – только у сильного, а в одиночку или без покровительства не то что ничего не добиться, но и просто не выжить. В современном-то мире правило «вор должен сидеть в тюрьме» – и то оспаривается, а вот тут… тут все совсем иначе. И это – привычная для всех жизнь. Привычная грязь, отсутствие даже подобия гигиены и комфорта. И мысли, мысли… совершенно другие, совершенно не похожие на те, к каким привык человек века двадцатого. Здесь, в этом мире, невозможно стать своим! Вот хоть взять Сашу… Вроде бы – вождь, а все же… Все ж не такой как все, все же – странный. Не так себя ведет, не так, как положено хевдингу – не пьянствует дни напролет, никого не унижает, не бьет, не убивает – просто так, для порядку, чтоб место свое знали. Чувствовал, чувствовал Александр, как все с большим недоверием смотрят на него «верные дружинники», как все чаще шепчутся, обсуждают…
Хотя все эти парни по-своему были очень хорошие люди, и хевдинг, что тут таить, сильно к ним ко всем привязался.
Взять хоть Оффу. Верзила, с виду – валенок валенком, однако далеко не глуп и сам себе на уме – на кривой козе не объедешь. Однако при всем при этом есть в нем некое понятие благородства. Гислольд – белокурый красавчик, модник большой – ишь, первым делом плащик себе прикупил, однако, вместе с тем – очень преданный и в чем-то наивный парень. Фредегар – застенчив, даже очень застенчив, и эту свою застенчивость пытается прятать под напускной грубостью. Рутбальд… скромник, не любит выделяться, вообще быть на виду. Он – как все. Все сейчас у Александра-хевдинга – и он. Уйдет кто-нибудь – тут и Рутбальд заколеблется.
Верная дружина… Эх, побыстрее надо делать с ними дела, побыстрей!
Размышляя, Саша следил за разгрузкой, глядя, как бегали по сходням и причалу носильщики, перетаскивая привезенное зерно на возы. Много было возов, и много кораблей, доставивших контрабанду, а света, наоборот, было мало – лишь тусклая луна, звезды да нервные сполохи факелов.
Управились, как и заверял Клавдий, засветло. Небо на востоке как раз начинало алеть, когда Александр приказал команде отдать швартовы. Подняв зарифленный парус, «Голубой дельфин», осторожно лавируя, выбрался из гавани и взял курс на запад.
Оранжево-алая полоса восхода быстро догоняла стремительный силуэт корабля, черные волны постепенно становились палевыми, розовато-сиреневыми, голубыми… Отправив дружину спать, Александр стоял у румпеля, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух. Дул попутный ветер, хороший и в меру сильный, и керкур, выгнув парус, летел по разноцветной радуге волн, словно на крыльях. Летел…
Вот только – куда? В Карфаген? А нужно ли туда было?
Да нет, наверное, все-таки нужно…
