В последние десятилетия вандальского господства в Африке, прежде всего, после ослабления религиозной борьбы между арианами и православными в правление царей Гунтамунда и Тразамунда, основными творцами и носителями духовной культуры оставались, по-прежнему, в первую очередь, покоренные — жившие в Африке со времен ее завоевания римлянами горожане, чиновники-управленцы и христианское духовенство. Однако же невольно создается впечатление, что столь высоко вздымавшиеся при Гунерихе волны религиозных конфликтов перевели все духовную жизнь из состояния терпимого завоевателями прозябания в новую эру возросшего самоуважения, уверенности в своих силах и творческих достижений. Не только римляне, но и многочисленные получившие античное образование вандалы, овладевшие и охотно пользовавшиеся латинским языком, уже в последние годы правления Гейзериха и еще в большей степени — при Гунерихе, Гунтамунде и Тразамунде — осознали, что переживаемое ими бурное время весьма способствует художественному творчеству. «Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые…»
После Гунериха, введенного в мир римской культуры еще в бытность заложником у римлян, Гунтамунд и Тразамунд также стали окружать себя поэтами и учеными, превратив вандальский царский двор в подобие дворов в Равенне и Константинополе. И, хотя воинственные клирики по-прежнему активно разжигали и поддерживали пламя духовного конфликта, поэты и ученые (происходившие уже не только из римских семейств) стали уделять в своих сочинениях внимание и светским темам. В конце концов, с момента бескровного завоевания Гейзерихом Карфагена прошло почти столетия, за которое успели смениться три поколения. Даже отцы взявшихся теперь за перо вандальских грамотеев родились не «на колесах», в ходе «вооруженной миграции», а в Африке. Общее для вандалов и римлян образование подготовило их к совместной жизни под вандальским верховенством. Начался процесс новой духовно-исторической ферментации.
К сожалению, поэтическая сила и выразительность тогдашних талантов не соответствовала величию исторического момента. Не нашлось среди вандалов своего Овидия, чтобы воспеть встречу с тысячей финиковых пальм Капсы. И ни один из пяти десятков сосланных Гунерихом на Корсику епископов не нашел в промежутках между рубкой леса для нужд вандальского флота времени, описать суровый остров, как это сделал когда-то Луций Анней Сенека. Тем не менее, главным моментом и побудительным мотивом к созданию всей этой литературы были жалобы на страдания, причиняемые вандальским племенем изящным римлянам и богобоязненным православным. Епископа Виктора Витенского мы и без того достаточно часто цитируем на страницах нашего повествованья о вандалах, в качестве ценного источника сведений о тогдашней политической и религиозной жизни. Литературную же ценность представляют лишь оставленный им в назидание потомству портрет героического епископа Евгения Карфагенского и описание страданий нескольких мучеников.
