Драконтий также — наиболее выдающийся из стихотворцев, чьи сочинения не известный нам издатель собрал в VI в. в поэтическую антологию, имеющую для нас скорее историческую, чем литературную ценность. Она условно именуется «Салмасианским кодексом» (лат. Кодекс Салмасианус) и, учитывая многочисленность авторов собранных в ней произведений и разнообразие их тем и жанров, служит убедительным доказательством того, что в правление царей Тразамунда и Гильдериха духовная культура и свободные искусства в вандальском государстве достигли значительного развития по сравнению с предыдущим периодом творческого застоя и шока от вандальского завоевания. Имя второго по значению, после Драконтия, стихотворца, представленного в данном поэтическом сборнике, нам, к сожалению, не известно. Поэтому долгое время христианская поэма «Кармен ад Флавиам Фелицем де ресуррекционе мортуорум» («Песнь Флавию Феликсу о воскрешении мертвых») считалась вышедшей из-под пера Тертуллина (рожденного в 160 г. в Карфагене). Уже одна эта ошибка доказывает сохранение поэтами вандальского периода классической латынью в ее полном блеске, ничуть не потускневшем со времен поэтов, живших тремя и даже четырьмя столетиями ранее. Чистота их латыни, кстати, говоря, превосходит чистоту латыни многих современных им писателей из числа духовенства — например, епископа Виктора Витенского.
В числе латинских поэтов, вошедших в эту антологию, собранную в правление царя вандалов Гильдериха, заслуживают нашего упоминания также Флавий Феликс (адресат упомянутого выше религиозного стихотворения анонимного, но весьма одаренного автора) и сочинитель эпиграмм по имени Флорентин. О жизни этих стихотворцев нам известно, к сожалению, только одно: они жили в вандальском царстве на рубеже V–VI вв. п. Р.Х.
Своей несколько большей известностью, чем перечисленные стихотворцы, афроримский поэт Луксорий (Люксорий) был обязан тем, что среди примерно сотни эпиграмм, чьим автором он значится, многие имеют откровенно непристойное содержание (некоторые другие, оставшиеся — несомненно, вследствие своей еще большей непристойности — анонимными, судя по стилю, также вышли из-под его бойкого пера). Этот поэт, очевидно, хорошо знакомый с самыми разными сферами жизни вандальского Карфагена, пережил царей вандалов Тразамунда, Гильдериха и даже их последнего царя Гелимера. Следы Луксория теряются лишь после завоевания Карфагена восточноримским полководцем Велизарием. Непристойный характер его поэтических произведений не помешал издателям эпиграмм Луксория назвать его «вир клариссимус эт спектабилис» («светлейшим и замечательным мужем»). Из чего можно сделать вывод, что Луксорий еще при жизни пользовался в Карфагене огромной популярностью. Хотя он, в отличие от восхваляемого им Марциала, позволял себе нередко очень свободно обращаться с правилами стихосложения, особенно в области метрики стиха.
В деле изучении литературного наследия этого многостороннего позднеантичного автора особенно активно подвизался Петер Бурман Младший (1714–1778), отпрыск известного голландского семейства ученых XVIII в., наглядно и подробно представившего творчество Луксория в своей «Антологии древней латинской эпиграммы» («Антологиа ветерум латинорум эпиграмматум»). Позднейшие издатели правили тексты, но не смогли узнать ничего нового или более точного о биографии карфагенского поэта, вероятно, принадлежавшего к афроримской карфагенской знати.
Тот несомненный факт, что подобные стихотворные упражнения не только оказывали немалое воздействие, кроме римских, и на вандальские круги, но и побуждали высокопоставленных вандалов порой подражать римским стихотворцам и их манере выражать свои мысли и чувства, подтверждается сохранившейся, перемежаемой стихами, перепиской между вандальским комитом Сигистеем и священником по имени Парфений. А вот проза Марибада, арианского епископа и церковного теоретика вандальского происхождения, чье имя и труды известны нам лишь из направленных против него полемических сочинений, вышедших из-под пера ревнителей православной веры, до нас, к сожалению, не дошли. Его литературное наследие можно было бы, в лучшем случае, попытаться восстановить по кусочкам из цитат (такая попытка, и небезуспешная, была предпринята с целью восстановления трудов по географии массалийского мореплавателя Пифея, доплывшего до Туле, почитавшейся в античном мире крайней северной точкой обитаемого мира). Но тратить силы и время на повторение этой попытки в отношении почти утерянных сочинений Марибада стоило бы, на взгляд автора этих строк, лишь в том случае, если бы он писал не на латинском, а на своем родном вандальском языке. Лишь в этом случае позднейшие исследователи могли бы надеяться увеличить, таким образом, скудный запас памятников вандальской письменности.
