«Сципион Нового Рима (Гиббон сравнивает победившего африканскую державу вандалов и взявшего вандальскую столицу Карфаген Велизария со Сципионами Африканскими – Старшим и Младшим, двумя полководцами Древнего Рима, первый из которых победил Карфагенскую державу во Второй Пунической, второй же – окончательно добил ее, разрушив самый город Карфаген – в Третьей Пунической войне.
Но давайте зададимся вопросом: не помешали ли Гелимеру, в момент острейшей необходимости, на лезвии бритвы, когда все стояло на кону, принять единственно правильное решение именно чрезмерное обилие воспоминаний о великом прошлом и чрезмерная привязанность к традициям вандальского народа-воина? Не помогла ли Велизарию, засевшему в укрепленном, окруженном валом, лагере и четко осознавшему рациональным, ледяным умом вставшую перед ним во весь рост дилемму: «Всё или ничего», «Победа или смерть», эта безвыходность одержать верх над властителем вандалов, не способным представить себя в иной роли, кроме роли царя Астингов, окруженного неодолимой дружиной мужей, не знавших (да и не желавших знать) иного ремесла, кроме военного. Ведь не могли же они проиграть именно эту войну! Гелимеру не просто было что терять. Ему грозила утрата ВСЕГО, но он в это, похоже, не верил, просто не мог себе представить, вместить это в своем сознании. Ведь Астинги воцарились над вандалами еще до того, как о вандальском народе узнали соседи! И правили этим вандальским народом, сколько этот вандальский народ себя помнил! А «восходящей звезде» – Велизарию – терять было нечего, кроме своей земной жизни и жизней своих воинов, принадлежавших не им, а императору Юстиниану, купившему жизни солдат за полновесные солиды. Зато приобрести он мог все, благодаря должности главнокомандующего, полученной при помощи своей супруги Антонины, дочери циркового колесничего, слабой на передок, замолвившей словечко за мужа подруге своей беспросветной юности – цирковой плясунье и блуднице Феодоре, ставшей царственной супругой августа Юстиниана I. Как мы видим, в солончаковой пустыне к югу от Карфагена сошлись не просто два войска, но два мира, из которых миром, обреченным на погибель, был не мир Восточного Рима, но мир Вандальского царства, неуклонно ведомый к катастрофе своими отчаявшимися героями. Над Восточным Средиземноморьем же «воссияло» то, чему было суждено «сиять» над ним на протяжении последующих «золотых» столетий «византийской» государственности. Власть выскочек, прислушивающихся к нашептываниям скопцов и шлюх. Великие идеи, высказанные устами изгнанных «за правду» иереев. Бранная слава, завоеванная, так сказать, «последними из могикан» ушедшей безвозвратно героической эпохи – гуннами и герулами – ради продления существования босфорского «гетто для миллионеров» и бесстыдной и продажной биомассы этого чудовищного мегаполиса, слишком трусливой, чтоб хоть как-то, в чем-то проявлять себя за пределами ипподрома (да и то – не на арене, а на зрительских скамьях).
Не обремененный воспоминаниями о тенях великих предков, не печалясь ни о чем, ничего не страшась и ни на что не надеясь, Велизарий был, возможно, самым спокойным и хладнокровным из пятнадцати тысяч воинов «божественного» императора, отплывших тремя месяцами ранее из гавани Нового Рима возвращать Африку в лоно империи. Именно таким, спокойным, хладнокровным, стратиг предстал своим солдатам, улепетывавшим от вандалов Гелимера, преградил путь беглецам, «приказал им остановиться, привел их в надлежащий порядок, глубоко их пристыдил, а затем, услыхав о смерти Амматы и о преследовании вандалов Иоанном, разузнав все, что было нужно, о местности и о неприятеле, быстрым маршем двинулся на Гелимера и вандалов. Варвары, уже потерявшие строй и не готовые к бою, не выдержали их нападения и бросились бежать изо всех сил, потеряв многих убитых. К ночи сражение закончилось. Варвары бежали не в Карфаген и не в Бизакий, откуда они вышли, но на равнину Буллы, по дороге, ведущей в Нумидию…» («Война с вандалами»).
