По квартире приходилось перемещаться мимо сумок и коробок — мы с Мики перепрыгивали через них на спор: кто дальше. Это было весело. Остальное было не весело. Я не хотел уезжать, я думал о Нине и четырёх часах между нами.
Питер — это четыре часа на самолёте. Даже немного меньше. Они проходят быстрее, чем школьный день. Четыре часа — это два занятия у Зои Григорьевны подряд. Это как тридцать четыре раза подряд без перерывов сыграть пятую симфонию Бетховена. Это не очень много.
Когда я думал об этом, то мне казалось, что Нина рядом.
А когда я думал о Канаде, то Нина становилась бесконечно далеко. Чтобы добраться из Ванкувера до Петербурга понадобится один день восемнадцать часов и тридцать пять минут с пересадкой в другом городе. И денег больше раза в три. Она ко мне не прилетит, а меня к ней не отпустят — это я знал точно.
Потому что она не отвечала на мои сообщения и звонки. Я писал ей на новый номер, но не получал ответа.
«Нина, как у тебя дела?»
«Нина, у тебя всё в порядке?»
«Мне жаль, что мы не попрощались»
«Я скучаю по тебе»
«Почему ты молчишь, я чем-то обидел тебя?»
Ну, и всякую такую чушь. Первые дни, как она уехала, почти каждый час что-то писал, а потом Мики сказал:
— Слушай, надо иметь гордость.
И я начал писать только каждые два часа.
В общем, что бы я ни делал, у меня не получалось до неё достучаться. Я даже спрашивал у Жоры, всё ли у неё хорошо, а он послал меня в жопу.
Мне казалось, что с переездом в Канаду я потеряю Нину навсегда. И по квартире стояли коробки, которые неумолимо напоминали об этом.
Я хотел, чтобы кто-нибудь спросил меня, не свихнусь ли я, но это никому не было интересно. Впрочем, я знал, что у меня не хватит сил на такие выходки, как у Мики. Особенно сейчас, когда я знаю, что жизнь бывает нормальной. В детдоме я бы запросто повесился, но в семье это сложнее.
Мы брали с собой минимум вещей. Большую часть паковали, чтобы отдать в детские дома или в какой-нибудь благотворительный фонд. Мне кажется, родители подсознательно готовились к тому, что кто-то из нас сорвёт поездку, и им не хотелось потом бесконечно долго разгружать вещи обратно. Многое оставалось нерешенным — что делать с квартирой, с мебелью, с бабушкой, которая хоть и ссорилась со Славой, но оставалась теперь в России одна. У меня было ощущение, что мы будто бы только временно покидаем квартиру — как в отпуск.
Мы начали выносить чемоданы на улицу. Точнее, родители начали, а я, пользуясь тем, что самый слабый из всех, просто сидел на лавочке у подъезда и ждал. Мимо проходили люди, которые даже не подозревали о том, какое горе у меня происходило прям в тот момент. Я смотрел им вслед и думал: наверное, идут на работу, а вечером вернуться сюда как обычно, счастливые… И завидовал им ужасно, а они, возможно, шли и думали: «Ненавижу эту работу, ненавижу этот город, ненавижу этих людей». И если бы знали, что у меня сегодня самолёт в Канаду, они бы позавидовали мне.
Прощаясь накануне с Зоей Григорьевной, я спросил у неё, почему нам достаётся не то, что мы хотим. Столько людей хотят уехать из России — почему бы судьбе, вселенной или какому-нибудь богу не подселить в гейскую семью таких? Я, конечно, не говорил про гейскую семью, но подумал. Подумал, что есть много детей, которым бы такой опыт понравился больше, чем мне.
А она сказала:
— Мы получаем не то, что хотим, а то, что нам необходимо.
Я её не понял. Мне не то чтобы были необходимы геи. Ну, в смысле, и без геев можно прожить.
Наконец, они вынесли все вещи, Лев попросил вызвать такси. Я вызвал. Я делал всё, что необходимо, я ничего не планировал срывать. Хотя думал: «Ну зачем, зачем я это делаю, ведь я не хочу, не хочу, не хочу…». Но я делал всё.
Из подъезда вышла Лёта. Глупо послонялась возле наших чемоданов. Спросила:
— Уезжаете?
Как будто это что-то ещё могло значить! Уже все в курсе были, что мы в Канаду едем. Не знаю, почему, но соседи всегда всё знают, кроме того, что у тебя родители геи — от этого им смешно.
Лёта ходила вокруг нас, ходила, а потом вдруг села на лавочку возле меня и заревела. Я аж растерялся — ничто не предвещало слёз, а тут…
— Ты чё? — спросил я.
А она говорит:
— Не уезжай, пожалуйста…
Я удивился:
— В смысле?
— В коромысле! — прохныкала Лёта. — Ты чё, тупой?
— Сама тупая, — обиделся я.
Но она не успокаивалась, и поэтому я снова спросил:
— Чё ты ревёшь?
И родители начали спрашивать, всё ли у неё нормально. А она просто плакала и повторяла:
— Ну, не уезжай, пожалуйста!.. Вы что, из-за меня?
— В смысле — из-за тебя?
— Из-за того, что я тебе в стену ногами стучу? Я не буду больше стучать…
— Дура что ли, причём тут это!
— А что тогда? — Лёта подняла на меня заплаканные глаза.
Она протирала их рукавом кофты, но они снова стремительно намокали, она ещё раз протирала, а они опять…
— Разве тебе у нас плохо? — всхлипывая, спрашивала она. — Зачем уезжать?.. Скоро Нина приедет. Вообще всё нормально будет. Если хочешь, я пацанов за тебя побью, чтобы они к тебе не лезли больше. Я их умею бить, честно…
