— Я уже сто раз говорил. Это вам надо — не мне. Вся эта история про вашу свободу.
Слава, хмыкнув, отвернулся от нас.
Квартира погрузилась в такое неловкое молчание, что мне хотелось сказать Славе что-нибудь утешительное, типа: «Да ладно, уезжай, просто оставь нас всех здесь», но я догадывался, что это нифига не утешительно. Всё как-то было нехорошо. Вроде и по-честному высказались, а всё равно осадок гадкий. Так всегда бывает от правды?
На следующий день мы вернулись, и я сразу же увиделся с Ниной — правда, ненадолго получилось, нужно было ещё разгрузить вещи. Рассказал ей про поездку и про этот стрёмный город без асфальта, где мелкие деревенские дома стоят прямо среди многоэтажек. Она выслушала, посмеялась и почему-то спросила: — Ну, теперь ты убедился, что за бугром жизнь лучше? Появилось с чем сравнить.
— Почему лучше? — не понял я.
— Скорее всего, ни с чем из этого ты бы там не столкнулся.
— Вот именно! — согласился я. — И поэтому там хуже! Не так весело!
Нина смеялась, как будто я шучу, а я смеялся от неловкости — как бы ей подыгрывая.
На самом деле, я правду говорил. Я это и Славе пытался сказать накануне, после того неприятного разговора. Сначала пожаловался, что в той глуши связь плохая и я не могу написать Нине, а он спросил: — Это та девочка, из-за которой ты не хочешь уезжать?
Меня снова кольнуло чувство вины. Борясь с ним, я ответил:
— Это не только из-за девочки, папа.
Я решил, что в этом случае будет лучше сказать «папа», а не «Слава». Не знаю, почему. Обычно я так не говорил — не мог привыкнуть.
Славу немного разморозило такое обращение. Сделавшись мягче, он спросил:
— Из-за чего тогда? Ты ведь говорил о ней.
— Да, я думал, что в основном из-за неё. Но даже если её со мной нет, я всё равно не хочу в другую страну. Я хочу остаться в России.
— Что тебе здесь так нравится?
— Да ничего, — честно ответил я. — В других странах много хорошего, но нет ничего моего, поэтому я не хочу там жить. А в России нет ничего хорошего, но она — моя, и я здесь чувствую себя своим. Вот и всё.
— Понимаю, — вздохнул Слава.
Я обрадовался:
— Правда понимаешь?
— Угу, — отозвался он. — Только у меня наоборот. Я чувствую себя здесь чужим.
— Но Мики же не чувствует, — осторожно заметил я.
— Все люди разные. Я чувствую себя неполноценным здесь, в стране, где моей семьи как будто не существует, где меня как будто не существует. В этом вся разница и от этой разницы — все проблемы, потому что я оказался единственным в семье, для кого это так важно.
— Неправда, — только и ответил я.
Мне просто показалось, что надо так сказать. Почему это неправда — я не придумал.
— Это не плохо, — ответил Слава. — Каждому своё, но не всегда получается найти компромиссы.
— Разве для Льва это неважно?
Слава покачал головой:
— Не настолько.
— Как же вы тогда построили отношения?
— Так и построили, — вздохнул он. — Для него кошмар — уехать в Канаду и начинать там карьеру с нуля. А для меня кошмар, что я, находясь в гостях, никому не могу сказать, что он мой муж, и должен выдумывать каких-то невест.
— Зато я такой же, как ты.
— Считаешь? — по-доброму усмехнулся Слава.
— Для меня нет ничего важнее девчонки, которую я люблю, и уехать от неё — для меня кошмар.
Я сказал это серьёзно, но Слава почему-то рассмеялся — впервые за долгое время, и потрепал меня по волосам. Сказал, что рад, что у него есть единомышленник. Я ответил, что тоже ему рад. Потом мы обнялись.
Когда я только попал в семью, то первое время узнавал много новых слов. Например, слово «гомофобия» — это когда притесняют голубых. Слава и Лев объясняли, как это бывает: в некоторых странах просто обзывают, в других — казнят. Я думал об этом, думал, а потом спросил у Мики: — А бывает гомофобия наоборот?
— Это как? — не понял он.
— Когда ненавидят нормальных.
— Не думаю, что это существует в глобальном смысле.
— В каком таком — глобальном?
— В теории, какой-нибудь гей может обозвать тебя, — объяснял Мики. — Но никто не может нарушить твои права всерьёз, потому что твои права защищены законом.
Что ж, если это так, то как назвать то, что теперь происходит? Я бежал к Нине через двор, и думал: они нарушили мои права. Два гея решили, что увезут меня насильно, просто потому, что это надо им! А то, что я не хотел никуда ехать — плевать! Почему именно я должен был пожертвовать своей любовью, чтобы у них всё было хорошо? Ведь я ребёнок. Всё должно быть наоборот — это родители жертвуют собой ради детей, потому что это они решили, что хотят быть родителями, а я ничего не решал!
Я взметнулся вверх по лестнице, быстро застучал в дверь. Открыла Нина, за её спиной я заметил их маму. Из-за Нины я видел её не целиком, а только часть лица — один торчащий недобрый глаз.
Пытаясь отдышаться, попросил:
— Спустись вниз, пожалуйста!
— Что за срочность? — удивилась она.
— Пожалуйста!
Она кивнула и прикрыла дверь, а я пошёл ждать её у подъезда.
