— Что-то не помню в твоём криминальном списке батона.
— Да ты не в курсе, — пожал я плечами. — Никто не заметил, а мы его сразу сожрали.
Я вытащил с полки учебник и вернулся в коридор — обуваться.
— Задержись, пожалуйста, — попросил Слава. — Надо поговорить.
Завязав шнурки на кедах, я поднялся и многозначительно посмотрел на Банзая: мол, уйди. И Слава на него посмотрел, ожидая того же самого. Но тот стоял, вообще не врубаясь, что ему следует выйти.
Пришлось сказать прямо:
— Свали.
— А-а-а-а, — по-идиотски протянул он и вышел за дверь.
Я посмотрел на Славу, уверенный, что сейчас меня начнут отчитывать за воровство. Поэтому тут же начал оправдываться:
— Это было два года назад. Даже по закону есть понятие «срок давности преступления»…
— Ты правда не понимаешь, насколько всё серьёзно? — перебил меня Слава.
— Всего лишь батон…
— Я про то, что ты всем рассказываешь про нашу семью.
— А зачем скрывать такую хорошую семью?
— Наверное, затем, чтобы тебя не забрали, не держали в полицейском участке на допросах, не заставляли по десять раз раздеваться в медицинских кабинетах, проверяя, вдруг мы тебя насиловали — а я клянусь, тебе не понравится, как это проверяют. Ну и, по итогу, допрошенного и униженного не отправили обратно в детский дом, где насилуют уже по-настоящему.
Это не Слава сказал. Он не способен сказать ничего такого — это был Лев, незаметно оказавшийся возле него. Видимо, всё это время подслушивал из соседней комнаты.
Я криво улыбнулся в ответ на эту речь, чтобы не показывать, что меня это немного сбило с толку. Ну, только немного.
— Не убедило? — спросил Лев.
— Нет.
Он кивнул:
— Хорошо. Твои проблемы.
Я перевёл взгляд на Славу — мол, можно уже идти? Тот тоже кивнул.
Я вышел, Банзай ждал у подъезда. Спросил, о чём разговаривали. Я ответил:
— Да так…
И мы пошли до музыкалки, там разминулись — я на урок к Зое Григорьевне, а Банзай спрятался за школой, чтобы покурить.
Я не учился в музыкальной школе, как другие дети, а ходил туда на индивидуальные занятия по пианино и сольфеджо. Поэтому мне не полагались ни каникулы, ни отдых — три раза в неделю, вот уже третий месяц без всяких изменений, в любое время года и в любую погоду, я приходил сюда как штык. Ну, или не совсем как штык. Иногда прогуливал, или удирал прямо через окно, или вообще забывал, что назначен урок, но это, в основном, поначалу. Быстро понял, что Лев очень изобретателен, и за каждую такую выходку я как-нибудь страдал — то сто отжиманий, то опять какого-нибудь Бетховена три часа играть, то перечислять поименно всех когда-либо живущих композиторов в алфавитном порядке (и, если пропустил одного — начинать сначала). Короче, голубые знают толк в извращениях.
Теперь я и сам не хотел сбегать от Зои Григорьевны — она ко мне хорошо относилась и всегда радовалась, когда я приходил, даже если накануне я сделал ей какую-то гадость. Вот и тогда она меня обняла при встрече, но я не люблю все эти нежности, поэтому отстранился и сразу направился к инструменту.
— Как поживает моя пианина? — весело спросил я.
— Ванечка, настоящие музыканты говорят «фортепиано».
— Да? — уточнил я, плюхаясь на банкетку. — Тогда тем более — «пианина».
Зоя Григорьевна засмеялась:
— Это почему «тем более»?
— Надо разбавить нормальными словами эту старперскую речь.
Она снова рассмеялась — с ней было очень легко! Легче, чем с кем бы то ни было на тот момент в моей жизни.
Едва мы начали урок, как мне позвонил Лев — хотел убедиться, что я дошёл именно до школы, а не прошёл мимо. Я коротко ответил ему, что всё в порядке, сыграл мои любимые первые ноты похоронного марша, чтобы он поверил, что я правда в школе, и повесил трубку.
Зоя Григорьевна, явно стесняясь своего вопроса, спросила:
— Ванечка, а кем вашей семье приходится Лев?
Я замялся:
— Почему вы именно сейчас решили спросить?
Она ещё больше засмущалась:
— Да мне давно интересно, просто всё как-то забывалось…
— Это мужик Славы.
Зоя Григорьевна вопросительно посмотрела на меня. Я пояснил:
— Ну, парень. Бойфренд там. Всё такое.
У неё вдруг взгляд сделался таким строгим и серьёзным, как у настоящей училки, но в плохом смысле, если вы понимаете о чём я. Поправив очки, она металлическим тоном уточнила: — Ты правду говоришь?
Внезапно я увидел себя допрашиваемым в участке, голым в больнице, избитым в детдоме, и резко ответил:
— Нет.
Она продолжала серьёзно смотреть на меня. Я попытался рассмеяться как можно естественней, но получилось всё равно наигранно:
— Зоя Григорьевна, я же пошутил!
И снова попытался выдавить из себя смех.
— Ну, как бы геи взяли ребёнка из детдома? Это же невозможно в нашей стране!
Она откинулась на спинку стула, на котором сидела. Кажется, расслабилась. Выдохнув, покачала головой:
— Ну и шутки у тебя, Ваня…
— Я просто не ожидал, что вы поверите, — ответил я. — Обычно всегда так шучу и другие смеются.
