— Да, мне велели вас упредить про сыскных, что по Енисей-реке идут.
— Кто велел нас предупредить?
— Какая теперь разница кто. Прощевайте, уходить мне надо, спешу я.
— Слышь, малой, не уходи, помоги мне, ранен я, успела за ногу рвануть.
Кольша в нерешительности остановился. Что было делать? Он только предупредить должен был, а теперь? Бросить раненого — не по-божески это. Надо выручать.
— Хорошо, помогу, что делать-то?
— Встать помоги. Вон, видишь коряга, подай ее.
Кольша подал.
— Спасибо. Слышь, Кольша, уходить надо. Схорониться где-то. Искать они будут, очень сильно искать.
Наскоро перемотанная тряпкой голень кровоточила, оставляя следы.
— Давай, дядя, я перевяжу тебе ногу. Так негоже, кровь не встанет.
— Хорошо.
Кольша оторвал низ от своей рубахи и туго перевязал рану.
— Как вас зовут? — спросил Кольша, подставляя свое плечо.
— Зови меня Пловец.
Они медленно стали подниматься по склону сопки к перевалу. Кольша помогал раненому. Арчи бежал впереди, то и дело оглядываясь на хозяина. Когда до небольшого распадка осталось совсем немного, Арчи насторожился и встал. Кольша, повернувшись к своему спутнику, предупредил:
— Арчи чует — чужой на тропе.
— Не отпускай его, ждите здесь, я один пойду, посмотрю.
Через полчаса Пловец вернулся:
— Здесь не пройти, ждут нас, давай обойдем это место левее. Как считаешь, можно?
— Отчего нельзя, можно, только там бурелом, как вы с ногой своей?..
— Ниче, выдюжу. Пошли, торопиться надо, Кольша, они точно все здесь прочесывать будут, их много.
— Пошли…
Сырохватов возвращался с собрания актива Каргинского сельсовета в бешенстве. Будь его воля, упрятал бы он председателя, да и всех остальных за колючую проволоку, чтобы прочувствовали, кто они есть на самом деле. Быдло деревенское… На его законные требования о необходимости предоставления всей информации о бегунах, дезертирах и прочих врагах народа ему ответили молчанием. И не просто молчанием, — он чувствовал, на него смотрели с ненавистью. Его выслушали. Некоторые даже согласно кивали, но никто ни слова не сказал. Проводника-таежника для его экспедиции тоже не нашли: нет, мол, в Каргино охотников, тайгу знающих. На фронте все. Не придерешься, только он чувствовал, кожей чувствовал, что врут они. Он даже нутром своим слышал, нету в Каргино стукачей, не ищи и, вообще, проваливай отсюда… „Я же их, сволочей, насквозь вижу… Ничего, я до вас еще доберусь, придет время… Овса для лошадей не нашли, пусто в закромах, нету. Все до горсти в город отправили еще весной. Суки. По всему видно, кулачьи выродки. Прошелся бы я по их амбарам, да времени нет…“ Сырохватов жестко стегнул коня и рысью перемахнул деревянный мостик через ручей. На барже капитан с механиком возились с дизелем. Лейтенант послал вахтенного за капитаном. Тот поднялся из трюма и, вытирая ветошью руки, испачканные маслом, подошел к Сырохватову:
— Здравия желаю, товарищ лейтенант.
Не здороваясь и даже не глядя в его сторону, Сырохватов сухо спросил:
— Когда ваша посудина будет готова к отплытию, капитан?
Тот после короткой паузы ответил:
— Послезавтра утром пойдем.
— Нет, капитан, завтра в обед чтобы все было готово.
Произнеся это, лейтенант повернулся к капитану и буквально впился взглядом в его глаза. Он будто бы испытывал: ну, попробуй мне возразить… Капитан молча отвел взгляд. Возражать энкавэдэшнику — себе дороже.
Выиграв этот молчаливый поединок, Сырохватов пошел к трапу. Капитан остался стоять на месте.
— Это приказ. Идите, — добавил лейтенант, уже спускаясь в каюту.
„Откуда столько дерьма в людях бывает?“ — подумал капитан и, недобро поглядев в спину удалявшегося на отдых лейтенанта, пошел к люку в трюм.
— Чего там? — спросил механик.
— Завтра к обеду выходить требует.
— Дык не успеем…
— Ванька, отставить разговоры, получил приказ — исполняй. Придется допоздна возиться, ты вон кувалдой поработай.
— Какой кувалдой, ты чё, кэп?
— Вон видишь, болт на переборке приварен? Так ты его осади на три миллиметра…
— Зачем?
— Мешает.
— Кому?
— Начальству спать…
— Понял… — Расплылось в улыбке чумазое лицо моториста.
— Да не сейчас, чуть погодь…
Сырохватов уютно устроился на топчане, закрыл глаза и погрузился в легкое небытие — единственное состояние, которое давало ему необыкновенное чувство свободы и оттого счастья. Погружаясь в это преддверие сна, он забывал обо всем, что его окружало в этой грязной жизни. Он становился невинным младенцем перед теплой материнской грудью, забывшимся в трепетном ожидании чуда.
В это самое сокровенное мгновение раздался дикий грохот металла о металл. Железный скелет баржи застонал от ударов кувалды как раз под каютой, в которой, мгновенно оцепенев от неожиданности и животного страха, скрючился под одеялом лейтенант. Он почувствовал, как по его ноге потекло что-то горячее, в ужасе от произошедшего, понимая, что ничего сделать уже не может, он вскочил, с остервенением и брезгливостью срывая с себя кальсоны.
„Сволочи!!! Все вокруг сволочи!!!“ — орал, разрываясь, его мозг. Он запомнил это, с этой минуты еще двоих на этой земле он приговорил.
