– Наши раскопали яму с картошкой, вот мы и едем забирать картошку для харчей. Придется, видно, одному ехать назад.
– Ты задний! Ты, давай, разворачивай свои оглобли и вези лейтенанта в санчасть!
– Отвезешь его в санвзвод! Он здесь за лесом, в первой деревушке, километра четыре, не больше будет.
– А что, товарищ лейтенант, человек восемьсот под Марьино легло?
– Восемьсот, не восемьсот. А в нашем полку было четыреста.
– Слышь! Отвезешь лейтенанта и по быстрому назад! Я буду ждать тебя в деревне! Задние сани встали поперек дороги, сползли на обочину, и повозочный их легко, за зад, затащил на дорогу. Передняя упряжка ушла в деревню, а меня повозочный покатил рысцою в тыл. Мы доехали до батальонного санвзвода. Я встал с саней озябший и, пошатываясь, пошел в избу. Я вошел в избу. Внутри было душно и сильно натоплено. Закружилась голова, меня стало сильно тошнить. В углу, на полу лежала солома, я опустился на нее. Из-за висевшей поперек избы белой простыни вышел военфельдшер и посмотрел на меня. Он знал меня раньше. Мы иногда с ним встречались.
– Что это у тебя? – спросил фельдшер и зашел мне сбоку. Я немного поднялся.
– Что? Где? – спросил я его.
– Вот это что? – спросил он, показывая на правое ухо шапки-ушанки. Я снял с головы шапку и только теперь заметил, что правое ухо у шапки было отрезано пролетевшим снарядом. Часть меха на клапане цигейковой шапки болталась на тонкой пряди ниток. Ночью, перед выходом на рубеж, когда мы надевали маскхалаты и подвязывали капюшоны вокруг головы, уши у шапки я опустил. Было холодно. Я знал, что до рассвета всю ночь придется лежать на снегу. Если шапку завязать на подбородке, как это делают солдаты, и поверх еще надеть белый капюшон, будет тепло, но будет плохо слышно. А командиру роты нужно всё видеть, всё слышать, вовремя реагировать и подавать нужную команду. Снаряд не задел головы. До черепа оставалось меньше толщины двух пальцев. Снаряд разрезал шапку, и ударная волна ударила сзади по голове. Ударом меня подбросило и перекинуло через сугроб. На лету, у меня между ног пролетел еще один, фугасный, снаряд, он не разорвался, но порвал маскхалат и ватные брюки между ног. От этого удара, по-видимому, и болело ниже спины.
– Да! Тебе повезло!!! – задумчиво растягивая слова, произнес фельдшер.
– Хотя удивляться тут нечему! На передовой не такое случается!
– Ты пока только один оттуда выбрался сюда живым! Говорят, еще один солдат с первого батальона оказался в санроте!
– Да! Я видел много неудач. Но такое! Чтобы из целого полка вернулись двое! Санитары, которые были в избе, передавая шапку из рук в руки, крутили ее и качали головами.
– Останешься здесь или в санроту отправить? – спросил меня военфельдшер, затем задумался и снова добавил: «Полежи сегодня здесь. Завтра посмотрим и решим, что нам делать с тобой».
– У тебя контузия и кровь изо рта! Я сидел на соломе и смотрел на фельдшера невидящим взглядом. Я думал о солдатах, оставшихся там, под деревней и хотел очень пить и спать. Я медленно расстегнул и распустил поясной ремень, снял чрезседельник портупеи и скинул полушубок. Кто-то, наверное, сказал: «Подумаешь, сотни три-четыре солдат и десяток мальчишек-лейтенантов остались лежать убитыми под деревней! Для этого и война! Она без жертв не бывает!». Разморенный теплотой избы и запахом свежей хрустящей соломы, я жадно напился холодной колодезной воды, повалился на солому. Меня укрыли полушубком, и я заснул. Сон пришел сразу, мгновенно, как снаряд, разорвавшийся около головы. Утром на следующий день я не встал, проспал еще целые сутки. Потом мы с фельдшером решили, что я останусь в санвзводе и санроту не пойду.
– Тебе нужно оправиться от контузии и отдохнуть, как следует. Лучшего лекарства, чем сон, не придумаешь! За ухом, на затылке у меня появилась опухоль и краснота. Мне наложили повязку с какой-то вонючей мазью и забинтовали голову. Теперь я был похож на раненого с проломом черепа. Названия деревушки, где мы стояли, я не запомнил, мне было не до того. Помню, кажется, на следующий день в деревню на легких саночках приехал кто-то из большого начальства. Саночки лёгкие, как у московских извозчиков, остановились напротив крыльца. Я сидел на приступке около сарая и покуривал махорку. Фельдшер вышел из дома, сбежал по ступенькам и подался навстречу начальству.
– Кто он такой? Этот важный и полный? – спросил я фельдшера, когда он вернулся назад.
– Это наш дивизионный комиссар Шершин! Спрашивал, сколько раненых вышло из деревни и прошло через наш медпункт. Я почесал повязку на затылке. Вши под повязкой не давали покоя. Потом я поднялся на ноги, бросил окурок, притоптал его ногой и по скрипучим ступенькам вошел в избу. Это была моя первая встреча с Шершиным. Шершин со мной не говорил. Мы оглядели друг друга с некоторого расстояния. Он видно хотел меня о чем-то спросить, но заколебался и раздумал. Фельдшер доложил ему, что из полка кроме меня больше никто не вышел.
