– Если тыла полка начнут двигаться – сказал мне фельдшер, не выходя из-за висевшей простыни поперек избы – ты, лейтенант, поедешь в задней повозке. В задних санях – поправился он.
– Ладно! – ответил я. А по совести, не хотелось покидать натопленной избы. Не прошло и трех суток, а я уже освоился в тепле и привык к мягкой соломе. Ведь я первый раз за всю зиму попал в натопленный дом и спал как человек. При движении полка санвзводу полагалось двое саней. При налчии большого количества раненых, их возили на этих санях в санроту. Имущество и люди во время марша размещались в них. Фельдшер берег своих тощих и заезженных лошадей. Когда они под горку помаленьку бежали и трусили, санитары присаживались сзади на сани. Служба у санитаров санвзвода была не легче, чем у медперсонала санрот. Но в сравнение с солдатской никак не шла. Спали они в тепле на полу, на соломе, пищу получали сполна и регулярно. Когда линия фронта вставала, санвзод стоял обычно на полпути от передовой и полка. До них иногда долетали снаряды и мины. Они часто вставали на окраине ближайшей к переднему краю деревни. Но приходилось им иногда и свои палатки разбивать где-нибудь в снегу, в кустах или в лесу. В палатках горели железные печки, внутри было жарко, дымно и душно. На подстил в палатку бросали свежий лапник, на нем делали перевязки, лежали раненые и спали санитары. В этом собственно и заключались тяготы их фронтовой и походной жизни. С этого момента для меня, привыкшего к морозам, к ветру на снегу, начались дни покоя, тепла и сытости. Раненые с передовой не поступали. Наш полк обезлюдел совсем. Ждали пополнения. Говорили, что маршевые роты идут и уже на подходе. Но вот тыла полка тронулись с места и по ночам стали делать переходы. На узкой зимней дороге слышались крики, споры и ругань солдат. Сани идут то рысью под гору, то тащатся, медленно забираясь вверх. Немецкая авиация не летала. С неба сыпался мелкий колючий снег. С дорог начала срываться зимняя поземка. Люди и лошади потащились по дорогам и днем. Дивизия медленно подвигалась в направлении Пушкино. (Кто-то из соседей шел впереди).
– Как чувствуешь себя, лейтенант? – спросил фельдшер, вернувшись с повозочным.
– В штабе полка про тебя спрашивали.
– Как чувствую? О чём говорить! Давай, выписывай! Не буду же я просится у тебя, чтобы меня в санвзводе оставили еще на неделю!
– Ну, вот и договорились! – улыбнулся фельдшер.
– А то – сам понимаешь! Мне вроде приказали. А я по долгу службы обязан тебя лечить. Может, у тебя еще голова болит?
– Пустое, фельдшер, говоришь!
– Вечером наша повозка пойдет в штаб полка. Повозочный отвезет тебя до самого места. Тебе нужно явиться к начальнику штаба. Скажешь, что ты из санвзвода. Он в курсе дела. Я с ним говорил о тебе.
– Полковые в санвзоде не показывались. Меня своими расспросами не беспокоили. Что-то нашего комбата не видно. Может, знаешь, где он?
– Говорят, он ночью сбежал от телефонистов. Утром, когда стала бить немецкая артиллерия, его стали искать и нигде не нашли.
– Артиллерии, фельдшер, не было!
– Как не было?
– Так! Начали бить немецкие зенитки прямой наводкой.
– А в полку сказали – артиллерия!
– Ты мне лучше скажи, где комбат! Чего молчишь?
– Он, говорят, потом объявился. Его вызвали в полк и отправили в дивизию. Говорят, Березин отдал его под суд.
– Это похоже на нашего Березина. Собственные грехи на комбата свалил.
– Начмедсанслужбы полка приказали очистить все санвзвода и санроту от раненых.
– Это худой и высокий такой?
– Да! Да! Всех ходячих приказали комиссовать и отправить в стрелковую роту. Спрашивали и про тебя. «У вас там в санвзводе лейтенант на соломе лежит! Что? Он контужен? Руки-ноги есть? Что? Опухоль на шее? Опухоль – не дыра! Поставьте наклейку!». После этого у меня с фельдшером и состоялся разговор. Я был молод в то время и глуп. В то же время у меня были довольно натянутые отношения с полковыми. Я не был сибиряком, их земляком и среди штабных у меня не было знакомых и товарищей. В полку меня считали чужим. Я нередко слышал: «Пошлите этого москаля! И с этим делом будет покончено!». И теперь, когда фельдшер завел со мной разговор о выписке, я не стал сопротивляться и ответил согласием. Если я сейчас не буду тянуть время, то в роту получу побывавших в боях солдат. Люди уже обстреляны. Бежать с поля боя не будут. А солдат, прибывших из тыла, нужно учить и учить. Вечером к санвзводу подъехал повозочный. Он кашлянул в варежку и кнутом почесал под шапкой в затылке.
– Вши что ль заели? – сказал я Повозочный помялся, подумал и нерешительно спросил: «Это вы, лейтенант, едете в штаб полка?»
– Он самый!
– Я за вами приехал!
– Сейчас зайду, попрощаюсь с фельдшером, и сразу поедем. Он тронул свою лошаденку, и мы покатились, переваливаясь на сугробах. Лошаденка не ходкая, но трусцой, не спеша, тащила собой деревенские сани. Где нужно, она переходила на медленный шаг, переваливала через сугробы и под горку трясла своими боками. Она плавно качалась, часто фыркала, поворачивала голову и поглядывала на своего хозяина.
