— Земля — она впитанной горечью мудра и этой горечью сердцу мила. Жизнь в ней… Великая мудрость в земле, брат-воин!..
Тхмут катил свои воды. С подмытого берега с плеском рухнул в воду пласт земли и пустился в путь вместе с волнами.
Вардан с любопытством внимал скромному крестьянину, который так спокойно и с таким достоинством высказывал свои мысли о земле, о жизни. Как мало он был похож на встреченных Варданом в Александрии и Греции философов, которые выражали лишь заимствованные из книг или друг у друга мысли! А этот крестьянин и не подозревал, что он — философ. Его устами говорили земля, кровь, пот и труд, которые покрыли свинцовым налетом его загорелое, обветренное лицо и наложили иней седины на его волосы.
— Теперь Азкерт тащится сюда. Ну что ж, обломает себе рога о землю!.. — негромко рассмеялся крестьянин. — Когда же это побеждал кто-нибудь землю?
— А не случается разве, что народ погибает в борьбе? — спросил Вардан, стряхивая с себя задумчивость.
— Случается! — спокойно подтвердил крестьянин. — В мире покоя нет, брат-воин! — он показал рукой на реку. — Вот — видишь?
— Вижу.
— Вот и ушла… Не та уже!..
— Да, взглянул — и нет…
Костер затухал. Ветерок устало сложил крылья. Собеседники умолкли. Погруженные в свои мысли, они молча смотрели на огонь. Вардан думал о том, что крестьянин даже не спросил его, что это за лагерь раскинулся на берегу, не посмотрел в сторону каравана, не полюбопытствовал, с кем он говорит.
И Вардан решил не тревожить покоя старого крестьянина — на него подействовало это полное достоинства отсутствие любопытства. Игеьчю так этот человек и представлялся Вардану — как неисчерпаемая сила, идущая от той «горькой», «политой кровью» земли, которая делала родину «милой сердцу».
Пора било возвращаться: приближалась ночь, крестянин нуждался во сне. Да и сам Вардан был утомлен.
— Ну, доброй ночи, друг-крестьянин! Да ниспошлет тебе господь удачу!.. — произнес Вардан, подымаясь.
— Мир утру грядущему, брат-воин! — отозвался крестьянин, также вставая.
Вардан вернулся в заснувший лагерь.
Войдя в отведенный ему шатер, он сел и негромко хлопнул в ладоши. Вошедшему Арцви он приказал незаметно вызвать азарапета, Нершапуха, Артака Мокац и Шмавона, шатры которых били разбиты неподалеку.
Нахараров разбудили. Несмотря на усталость и недовольство тем, что потревожили их сон, они жаждали узнать, что хочет им сообщить Спарапет. Войдя в его шатер, они расселись. Но Вардан медлил.
— Почему ты не настоял, чтобы мы свернули к Арташату? — спросил Нершапух.
— Хотел выиграть немного времени. Нам надо спешить, — объяснил Вардан, — ведь позади наступает войско!
— Мысль об этом войске сильно меня заботит, — заявил азарапет. — Не можем мы спешить»…
— Нет, я решил не медлить. — возразил Вардан. — И именно из-за этого…
Устремив вдаль полные грусти глаза, он продолжал, как бы беседуя с самим собой:
— Остались в плену, в когтях у зверя, заложниками… Только бы удалось им вырваться! Но когда еще это им удастся.
— А-а… — протянул Нершапух и поник головой. Он понял: Вардан имел в виду армянскую конницу.
— А он-то, глядите, — предал своих детей! Ноет у него теперь сердце… Да он и впрямь достоин проклятия! А их у него двое… Каково же мне предать стольких моих сынов! Через море крови я провел их…
Глаза Вардана наполнились слезами. Он похож был на скорбящего отца, самое драгоценное сокровище сердца которого находится вдали, в смертельной опасности. Вардан как будто забыл, что вызвал к себе нахараров, намереваясь сделать им важное сообщение. Он мысленно унесся в далекую область Апар, увидел тысячи юношей, доверивших ему свей жизни: тоскующими и преданными глазами смотрели они ча него — своего отца, своего бесстрашного Спарапета, с которым вместе проливали кровь и который стал после этого самым близким и родным для них человеком.
Вардана терзала тревога за судьбу своих бесценных бойцов. Правда, события развернулись помимо его воли. Правда, отчизна била драгоценнее и требовала большего внимания, чем эти несколько тысяч всадников, которых он мог бы бросить в бой в случае военной необходимости, как бросал не раз. но Вардаи был так глубоко привязан к своим бойцам; и сознание, что он оставил и беспомощными бешеному зверю на расправу, сильно мучило его.
— А Лшуша? — пробормотал он. — Грех на нашу душу!.. Сын братского народа… наш соратник!.. Но что могли мы сделать? — И Вардан умолк со скорбью в глазах.
Артак нарушил тягостное молчание:
— Спарапет, меня мучают неопределенность и сомнения. Умоляю, скажи — что нам делать? Что ты решил?..
— Решение напрашивается само собой, князь: должна пролиться кровь!
— Но ведь ты работал днем и ночью, готовился, и все тебе не хватало времени. И мы все не готовы?
— Эта пора миновала!.. Теперь должен сказать свое слово сам народ: воевать-то придется ему! И когда он подымется, не пытайтесь сломить его дух! Теперь он — наша сила. Пусть только вырвутся из когтей Азкерта мои заложники, конница моя!.. Но я не стану ждать!.. Над ними кружит смерть… Погиб и Ашуша! Как и те дети — его сыновья…
