— Они хотят все уничтожить?.. — со страхом переспросила Шамунэ, которая не совсем поняла Артака, но, угадывая что-то ужасное, упала духом. — И ничего, ничего не оставят?
— Ничего! Ничего! — сурово подчеркнул Артак. — Ни этого моря, ни этого неба, ни земли. И ничего живого на ней! Все умолкли.
— А если мы станем персами, князь, — не все ли равно?.. Разве не останутся такими же и это море, к небо, и земля, и жизнь? — неожиданно задала вопрос Олимпия.
— Ах! — почти в один голос, с ужасом воскликнули девушки.
— Ну да, конечно! Разве перс не способен смотря на все это, радоваться всему этому? Нет, что ли, у персов ни моря, ни неба, ни жизни?..
— Что ты говоришь, Олимпия? — с укоризной воскликнула Шамунэ. Она в известной мере разделяла мнение Олимпии, но ей было неловко перед Артаком, который слыл человеком глубоко образованным.
— Я же не говорю: «Сделаемся персами!» — продолжала отстаивать свою мысль Олимпия. — Я говорю: «Если б мы стали персами». Разве страна не осталась бы той же страной?
— Страна-то осталась бы, ориорд Олимпия, — задумчиво ответил Артак. — Но что бы ты сделала, если бы из этого дома, из города, сел, моря, всей нашей страны ушли все родные, близкие, весь народ, все живое — словом, все? Если б, уходя, взяли с собой селения, монастыри, могилы твоих прадедов, вырвали у тебя из памяти все старое, прежнее, самое воспоминание о предках твоих? Отняли бы все, все это — иначе говоря, душу твою?.. Оставили бы у пустынного моря, на пустынной земле, под пустынными небесами. Что бы ты сделала?..
— Господь упаси нас, князь! Какую ты ужасную вещь сказал!.. — испуганно воскликнула Шамунэ.
— Ну что ж, была бы у нас персидская душа, — упорствовала Олимпия, очевидно, унаследовавшая настойчивый нрав отца.
— Подумай, что ты говоришь, Олимпия! — вновь остановила ее Шамунэ.
— Что же я такого говорю? Разве душа перса — не душа?
Артак быстро повернулся к Олимпии и внимательно оглядел ее. В серых глазах девушки ему почудилось что-то коварное. Он не мог предполагать, что найдет в ней такого опасного противника. Олимпия опровергала все его аргументы, опрокидывала логику его высказываний, ожидая его ответа с еле заметной насмешливой улыбкой.
— И у перса есть, конечно, душа, есть своя отчизна, своя жизнь, — ответил Артак. — Но если из моего тела выкачают кровь и перельют чужую — мое тело ведь погибнет… А зачем ему погибать?
— Но персы могущественны! Они принуждают нас. Что же нам делать?
— Но ведь Атилла — могущественнее персов!.. И, наверное, найдется на свете еще кто-нибудь посильнее Атиллы.
— Лиса съедает курицу, волк — лисицу, лев — волка. А в конце концов торжествует все-таки жизнь. Что бы ни случилось — жизни конца нет… Вот я и спрашиваю: какой вред для жизни от всего этого?
Приведенный Олимпией пример рассмешил всех. Спор перешел в мирную беседу. Артак рассказывал девушкам случаи из своей жизни в Александрии, Византии, Сирии, описал Александрийскую академию, где мудрецы-философы беседуют со своими учениками о вселенной.
Девушкам не совсем было доступно содержание этих бесед, но они с удовольствием внимали рассказам о незнакомой жизни под далеким солнечным небом. Лишь Олимпия догадывалась, к чему клонит Артак.
— Когда же будут академии и у нас, чтоб и мы могли получать образование? — с грустью проговорила Шамунэ.
— Вот разобьем персов и тоже откроем у себя такие академии! — заявила Астхик.
— Академии есть и у нас, ориорд! — возразил Артак. — Но они за монастырскими стенами. И философы, предающиеся размышлениям о природе человека и вселенной, у нас тоже есть!
— Кто же они, князь? — с любопытством спросили девушки.
— Мовсес Хоренаци, Езник Кохпаци… Это большие философы, они получили образование в Александрии, в Византии и Сирии. Мовсес Хоренаци только что закончил последние главы своего труда о деяниях великих мужей армянского народа. Все княжеские дома уже спешат приобрести свитки этого труда. А Езник Кохпаци исследует тайны вселенной и природы.
Артак говорил с волнением и страстью, которые не всем были понятны. Он как будто осуждал то, что в стране Армянской процветают письменность, науки, поэзия, искусство. Но Олимпия поняла: Артак страшился, что всему этому грозит гибель со стороны персов.
Артак заметил, что его воодушевление передалось и девушкам, хотя ему и не удалось разбить софизмы Олимпии. Он сознавал, что в нем сильно лишь чувство любви к родине, но формулировать его, защищать его он еще не умел. Он умолк и задумался.
