– А трехгорбые верблюды бывают?
– Разве если мичуринские.
Уж за полтинник, матерый, но видно по лицу, как ему трудно было учиться в детстве.
Кошка – она сама себе муфточка.
Под кровать он на ночь кладет лопату. На случай, если приснится себе землекопом.
В ночной роще блеет какая-то птица. Точно там на ветке сидит коза.
Липа наполовину облетела, и впечатление, что на ней сидит и трепещет крылышками стая канареек.
В старом осеннем парке было что-то порочное. В смысле – барочное.
У ограды стоял увешанный желтыми перчатками клен.
Утка клюнула свое отражение в пруду и поплыла по гладкой воде дальше.
Дни стояли такие тихоструйные, такие тиховейные…
Выпив, старый писатель обнял осеннюю березу и запричитал:
– Ох, облетели мы с тобой! До последнего листика облетели…
Самая обыкновенная волшебная веревка, с одним концом.
Соседский кот понюхал пустую миску и ушел, громко жалуясь.
– Нет, он не роман пишет. Затворился и размышляет об одноруких. Каково им шнурки завязывать…
За поворотом вынырнул из темноты стеклянный павильончик, до того ярко освещенный, словно там торгуют светом.
Прогноз: «Погода хорошая. Ощущается как плохая».
Затеяли тут реконструкцию города с заменой всего асфальта на плитку. Потом ее, наверное, поменяют на мозаику. И получится Помпея.
Она над ним тогда показательный процесс устроила. Дала десять лет без права переписки.
Серьезная баба. Из тех, что еще в детстве задумывались об электрификации мужчин.
– Я просто чихнул. Я не звал на помощь.
День был такой серенький, немаркий…
Семейную ссору они принесли с собою в парк и теперь стояли на берегу пруда, громко переругиваясь. А подплывшие утки выбирали из воды нападавшие туда обидные слова, оказавшиеся на поверку несъедобным сором.
– Да что бы я без тебя делал…
– Как что? Сосиски бы варил. И ел.
В арке проходного двора, покуривая, стояли какие-то с растерянными лицами, точно поджидают Годо.
У нас в Москве даже улицы подметают люди со знанием иностранного языка. Чаще всего киргизского.
Луну, видно, в реставрацию отволокли, такая была обшарпанная. Вот ее и нету.
– Он прихрамывает?
– Да нет, просто ковыляет.
На даче маэстро камин растапливали нотами. А огород охраняло пугало в старом концертном фраке, кажется даже еще и грозило обломком дирижерской палочки.
– Записался к врачу-эректологу…
Прочел в бакалее упаковку и рот раскрыл: «многоразовая каша». Потом уже разглядел, что «многозерновая»…
Редактор, сжимая в руке очешник, как револьвер, вынес рукописи приговор…
Ну и как она в таких солдатских шнурованных башмаках на толстенной подошве найдет свое женское счастье?
Поговорила на ночь со смартфоном и погасила свет.
К старости начинаешь разбираться в своем устройстве не хуже, чем на уроке анатомии.
– По ночам у меня до того тонкий слух, что слышу, как ток бежит по проводам.
Потерял вкус к женщинам, к музыке, к селедке под шубой – и умер.
То грустное время года, когда летние кроны деревьев уже сложены в бурые кучи сухой листвы и только ждут, что их укроет снег.
На завтра обещали заморозки, залетевшая в фортку муха просит политического убежища.
Дерево разобрали на кругляки, а потом и на поленья.
– Все женятся на худеньких, а живут потом с пухленькими. И ничего.
– Она ему бульоны варит. А то и супы посодержательнее.
До того добрый был, заботливый. Бывало, увидит, ворона по карнизу идет, и кричит ей, задрав голову: «Осторожно!»
«Ни свет ни заря» – это и есть позднее ноябрьское утро.
Такое гнусное время года, даже часы не тикают, а скрипят: скрып-скрып…
В самом начале зимы, когда барышни прогуливают по бульвару свои новенькие шубки…
– Ну, секс у нас с ним такой… политкорректный.
Такой был хлопотун, вечно занят, что помереть некогда! Вот и дожил до девяноста четырех.
Перечитываю томик «Русская эпитафия». Готовлюсь.
Повалил пухлый снег, и по сторонам улицы побрели обращенные в апостолов сутулые фонари.
Понять жизнь нельзя, она постигается зубрежкой.
Самый безмятежный человек, какого я видел в жизни, сидел у кирпичной стены за уличным столиком в испанской забегаловке, куда мы с женой зашли поесть сардин. Кроме него и нас, там вообще никого не было. Только время от времени мимо проходили праздные люди, и он ими любовался. Седой такой худощавый старик моих теперешних лет, в белой холщовой рубахе. Вышел из дому часу эдак в пятом, когда начала спадать жара, посидеть и полюбоваться жизнью. Прихлебывая херес из граненого бокала, уже второго, первый стоял пустой. И время от времени закусывая впечатления соленой оливкой.
Быть может, бессмертие означает только, что Он будет о тебе помнить.
А во рту такой разброд и шатание…
Показалось, у них на серванте огнетушитель стоит. А это китайская ваза резного лака, драгоценная.
– Такая скука, даже устать не от чего!
В переулок завернула метель, точно стаю белых собак выпустили.
Вода бормотала в батареях, как, бывало, бормочет невыключенное радио у соседей.
Зимними ночами фикус в кадке капает листьями на паркет, точно из рук у него выпадают карты.
Глянул на термометр – а от ледникового периода нас отделяет всего один градус!
Впору уже писать «Повести временных зим…»
