Неясного возраста человек, не разберешь: то ли пожелтелый осенний куст, то ли весенний усыпан желтыми цветами.
Помню, шатался в Германии пьяненький по ихним улочкам и дивился: у них там на каждой крыше по луне…
– Да у него не взгляд, а взор!
Приехала в маленькой дорогой машинке, похожей на черный сундучок.
А потом они занялись безопасным сексом.
Ослепительный ровный диск на черном небе выбелил проселочную дорогу, и они ощущали себя на ней луноходцами.
– У нас наседка такая заботливая, все яйца знает по именам.
То солнце, то все тускнет в облаках, то снова солнечно… Кто-то балуется с выключателем.
За забором проехал велосипедист в зеленом дольчатом шлеме, а показалось, что в зеленой чалме.
Такая легкая, безыскусная мысль… Как будто бабочка пролетела не спеша.
Обратно ехали по вертлявому шоссе, и заходящее солнце так и бегало по небу, выглядывая то справа, то слева из-за деревьев.
У неба подергивалось нижнее веко – собиралась гроза.
Из собеседников у него было только отражение в черном оконном стекле. Ему-то он и сказал: «Ну помоги…»
Ночью вышел из спальни, не зажигая свет, и заблудился. До сих пор дорогу назад не найду…
До чего же в толстых английских носках хорошо живется!
А народцы у нас такие: чудь, меря, киша и мельтеша. Чудь чудит, меря меряет, киша кишит. А мельтеша мельтешит.
Судак, может, и свежий, но посмотрите ему в глаза. Он устал.
– Вы хотели бы сменить пол?
– Нет, потолок.
Водка от всех болезней помогает. Ну, кроме алкоголизма.
Здание бывшей школы, отданное под офис, ободрали до социалистических кирпичей.
Молодежь еще не разглядела, что осень наступила, и одевается в летнее.
Посмотрел на небо, любуясь синевой, и в его выпуклых очках пролетели две маленькие птицы.
Бродить по бульвару, подбирая впечатления, как грибы в лесу.
По зацветшей воде плавают утки-огари, будто кто набросал апельсиновых корок на ломберный стол.
Вокруг пруда ходят, переступая тонкими лыжными палками, тщедушные старики и старухи. Оставившие свои лыжи, да и тела, еще в прошлом веке.
На дорожке мальчик-подросток пытается привести в чувство упавший в обморок велосипед.
Сядешь на боковую скамейку, а мимо тебя несут бесконечной книгой-раскладушкой беспечную болтовню, смех, кулинарные рецепты, признания в любви и междометия в телефончик.
А вот уже ставит свой микрофон рок-музыкант с бородкой и лысой костистой головой, похожий на злого Ленина.
Пора бежать.
– В России надо жить долго, – философски вздохнул, глядя на люстру, румянолицый, с брюшком, хозяин дома.
– Ага, – саркастически заметила его жена, подавая гостям кулебяку от «Штолле». – И часто!
И танцевал с ней мартышанго.
На ветке тополя сидела птичка и безостановочно выговаривала отчетливое: «пиз-дец пиз-дец пиз-дец». Где научилась?
Отчего это городские подметальщики в оранжевых робах всегда ходят парами, как школьницы на перемене? Чтоб не обидел кто? Или просто дружат?
Плюя на запрет, по детской площадке гуляет голубь.
– Ох, Москва! А у нас ночью ничего и не видать, кроме фонарей.
По бывшим пригородным полям бредут многоэтажные дома, в длинных пальто на пуговицах.
В воздухе без видимых причин висел, покачиваясь, желтый березовый листок.
Вертикальные стекла веранды, глядящей в сад, расчленили его на высокие продолговатые картины. Похоже на старую китайскую живопись гохуа. Из своего раскладного деревянного кресла я вижу все десять.
Моложавая ветвь сирени, разрозненная на зеленые мазки, темнеет на фоне ярко пожелтевшей липы. Багровые языки винограда текут по серой стене сарайчика. Мелколиственный пуантилизм спиреи дрожит и золотится. Теснятся и сплетаются розовато-черные обмахрившиеся стволы той старой сирени, что вымахала до крыши и вознесла листву туда. А два боковых стекла по-прежнему зеленое на зеленом, словно их писал Сезанн.
Этот жанр назывался у китайцев «цветы и птицы». Только в моей коллекции птицы свистят невидимые, они спрятались в разноцветных кустах и листьях сада.
Бог оттого и позаботился о красоте, что всевидящ. Для кого, по-вашему, морковка в земле такая оранжевая? Для дождевых червяков, что ли?
Пока я стоял в обнимку с кустом малины, пытаясь его подвязать, со стороны это походило на бальный танец. Капризница мне все руки искусала.
Приоткрыл форточку на размах крыльев комара.
А в скверике у Красных Ворот все стоит на своей тумбе Лермонтов, выглядывает Мартынова…
Женщина с усталым лицом, оказавшись на солнечном промежутке улицы, прикрыла глаза и замедлила шаг, устроила себе маленький пляжный отдых.
Швейцарец, он ведь как: покушает сыру и лезет в часы с тонкой отверточкой. Или откроет банк. Больше они ничего не делают.
– Это в молодости было «от сумы да от тюрьмы». А теперь: от подагры да виагры…
Гулял со своими мыслями по осеннему парку, точно бродил с экскурсией по помещичьему дому, любуясь собою в плохие старые зеркала.
Кафе теперь часто оформляют в офисном стиле, и публика там больше молодая, офисная. Чувствуют себя как дома. А я все ищу глазами столоначальницу…
Прогнозы по эпидемии зашли в тупик: ощущается нехватка кофейной гущи. Метеорологи свою квоту уже выбрали.
