Подумал, что лучше уж умереть от вируса, чем от отвращения к себе, и пошел в парикмахерскую.
Юноша и девушка объяснялись у детских качелей в любви. Тихие признания разлетались в гулком ночном дворе до всех распахнутых окон, за которыми в них вслушивались, затаив дыхание.
Иные даже записывали.
Одиссей припозднился…
Палец прочитал по клавишам начало танца.
Речитатив саксофона.
И почувствовал себя старым радиоприемником, еще на лампах. Представь себе: хрипит, шипит, но работает! Только кто его слушать станет. Да и музыку нынче передают на других волнах.
Капля камень долбит… бедный камень!
Сказали, что «окна в парк». Не уточнили, что в автопарк.
– Футболка у меня – 70 процентов хлопок и 30 шерсть.
– Таких не бывает.
– Бывает. На ней кошка спала.
Вид у него был затравленный, как у иностранца.
Пришла на вечеринку с каким-то прозаиком в эпической бороде.
– И что он теперь?
– Сидит на даче. Сочиняет роман о волнистых попугайчиках.
«Обронил в грядку пуговицу. Из нее выросло двубортное пальто. Отдал пугалу» (из летнего дневника).
Муравьи не ползают. Они маршируют.
Из окна летит такое улю-лю, будто там на ветвях полицейские машины расселись.
А небо на эту природу не то плачет, не то сикает…
Соседская кошка все сидит у ступенек террасы и все смотрит на меня, смотрит, ожидая пятого, не то седьмого питания… А я себя чувствую, будто на сцену вышел и на меня уставился целый зал.
Деревья растут быстрее, если долго жить.
Круглые такие облачка, вроде блюдечек. Будто на синей скатерке накрыли чай.
Птица в кустах затрещала, как азбука Морзе. И я разобрал: «П-р-и-к-о-л-ь-н-а-я п-о-г-о-д-к-а! П-р-и-к-о-л-ь-н-а-я!»
Денек и правда хороший.
Через светлые кустики астильбы, как капельдинер в черном меж столиков, прошелся соседский бандитский кот.
Бабочка присела на ручку садовой лейки и попробовала ее поднять. Но не смогла и улетела.
Летнее платье напоминало расцветкой скатерть, за которой отгуляли шумную свадьбу с красным вином, зеленым лобио, мясом, щедро политым кетчупом, и мороженым крем-брюле на десерт.
– Там у ворот сидит собака на цепи и сердится.
По ту сторону поля с рощицей горит в дачном домике огонек, едва пробиваясь искоркой меж деревьев, и мысленно мы отчетливо видим там застеленный клеенкой стол под абажуром, уставленный чашками чая и блюдцами с вареньем, или с разбросанными на скатерти картами для семейной игры, или с лежащей в круге света книжкой с картинками, которую бабушка читает внуку. Да-да, вот это мысленно видим, а вовсе не стеклянную колбочку с вольфрамовой проволочкой, по которой бежит электричество, испуская ослепительный желтоватый свет. Вот и все о физике и лирике.
Отличное лето, дожди и солнце, из грядки прут радостные сорняки.
К старости его жизнь съежилась до размеров маленького хорошо подстриженного сада. За пределами которого вообще ничего не было.
Так часто ее вспоминал, что образ ее слегка замусолился в памяти.
На бельевой веревке, трагически раскинув руки, висел халат.
Бегущие по синему небу облака, как и ямочки на щечках, передаются, как известно, по женской линии.
Птица подзинькивала металлическим голоском, непристалым живому существу.
За велосипедистом гналась его тень, то отставая, то обгоняя.
На ветке уселась птичка в генеральском позументе и принялась чирикать командным голосом.
– У них там комары мичуринские…
Да ну вас. Пойду лучше в сад подсматривать за цветами.
Закатное небо напоминало песчаный берег с ручейками отлива.
Вышел ночью за калитку, а в небе такая малюсенькая луна… Навроде снежка.
Она сама с собой говорит. А он сам с собой думает. Так и живут.
Приснилось ночью, что я на необитаемом острове и мне понадобились ножницы. А они в тумбочке лежат. Пришлось за ними вылезать из сна и забираться потом в него обратно. Не помню, что я там кроил.
Прыгнул с лодки за борт и поплыл врукопашную.
В душе он был толстяк, и это совсем не годилось к его тщедушному телу. Особенно, когда он начинал кряхтеть и отдуваться. Несоответствие злило его, отчего он принимался пыхтеть еще сильнее.
– …А потом наступило щас!
На вчерашней литературной церемонии я поцеловал три женские щеки и пять женских рук, приложился щекой к четырем мужским. Скажите, я теперь заболею и умру?
Так воспарил, что захлебнулся в небе. И утонул.
В советские времена он был преуспевающим врачом, курортным венерологом.
На балконах у них росли какие-то огороды.
– У нее бриллиантик из колечка выпал, а голубь склевал!
Неожиданно высоким тенором, с сильным древнегреческим акцентом, Гектор завизжал: «Трои сыны и ахеяне храбрые! Слух преклоните!..»
Обиделась на зеркало и показала ему язык. А то в ответ такую рожу скорчило!
Сны у него неинтересные, про каких-то голых теток.
«Пират сверкнул единственным глазом и разразился ужасающими проклятиями:
– Прах меня побери! Чтобы моль сожрала твою шляпу! Чтобы вьюнки оплели твою деревянную ногу! Чтобы на каждом пальце у тебя выскочила мозоль!..»
Маленький читатель рассмотрел картинку, поправил очки на носу и сказал:
– Иди ты в жопу!
Часы на тумбочке в спальне ходят на одной ноте: тик-тик-тик…
