Простоватого вида большеротый русский, приехавший на курорт с бледной дочкой, злой остроносой женой и тещей в розовых кружевах, похоже, и оплатившей путешествие, – по виду провинциальной предпринимательницей из торговок, держащей зятя на посылках, но в утешительном звании «компаньон».
Кот-мачо. Судя по повадке, его звать Паша́.
Какие-то юные девицы в пирсинге, но уже с малышами в колясках.
Во все небо полыхнула молния, рухнул и раскатился до горизонта гром, и почти тут же хлынул ливень; публика, побросав недоеденные тарелки, ринулась под навесы, а официанты забегали, как матросы в бурю на корабле, сбрасывая на подносы посуду со столов, срывая скатерти и громоздя стулья вверх ногами…
Спиной к танцующим, лицом к морю.
На третий день на пляже объявился человек выдающейся болтливости.
Круглый, розовый, в телесных складках, он просто не мог закрыть рта.
Накинув на обгоревшие плечи полотенце, он часами вещал не успевшим притвориться глухонемыми соседям по лежакам о литературе, классической и новой архитектуре, нотариальном деле, проблемах уличного движения, переходе на летнее и зимнее время, способах выведения бородавок, армянской кухне, китайской письменности, искривлении позвоночника, обучении детей плаванью, взаимоотношениях между свекровями и невестками, экономике, сельском хозяйстве, магнетизме, катании на лыжах, мумифицировании, перепланировке квартир, разведении кактусов, гимназиях, игре в городки, эстрадных звездах, производстве трикотажа, арабских орнаментах, огурцах и патиссонах, страховых полисах, расширении Вселенной, осушении болот…
Маленькая пауза наступала, когда он заходил в море. Но и там, вынырнув и отфыркавшись, он продолжал о свойствах морской соли и том, как у себя в Петербурге дважды в неделю разводит ее в ванной.
Его бы следовало посадить в обитую пробкой комнату, какие в прежние времена выгораживали для машинисток, – но он, вероятно, и там продолжал бы, обращаясь к звуконепроницаемому потолку, свой бесконечный монолог обо всем, что успел за жизнь прочесть в газетах и журналах или услышать по радио и телевизору.
Пляж оказался слишком тесным. Чтобы спастись, мы перебрались в дальний конец, но всякий раз, проходя мимо к мосткам, ведущим к морю, успевали набрать полные уши словесной дребедени вроде «море освежает, я уже чувствую» или «ножи для мясорубок делают так, чтобы они самозатачивались»…
Пальмы выставили навстречу ветру зеленые пятерни, будто защищаясь от его натиска
Поэты очень мнительны. Мнят о себе Бог весть что.
Передали, что школьники обнаружили в подмосковном лесу летающую тарелку, надтреснутую, но почти целую, даже с выведенным золотым курсивом по бортику: «Общепит».
За стеклами витрин томились в неловких позах пластмассовые люди.
Затишье перед грозой напоминало тот краткий миг, когда симфонический оркестр почти умолкает, лишь едва вздыхая скрипками, – чтобы затем уже окончательно грянуть.
«Шишкин в сосновом лесу».
На городских пляжах в начале лета можно видеть старательных загоральщиков из числа молодящихся жеребцов предпенсионного возраста. Они проводят целые дни в причудливых позах, помогающих уловить загар всеми закоулками стареющего тела, и добиваются, правда, чудесных результатов, покрываясь с ног до головы дорогим заморским колером.
С пухлой узбекской лепешкой в руке, он походил на Дискобола.
Ведущие концерта, один в черном шелковом пиджаке, другой в белом полотняном, напоминали Одиллию с Одеттой.
У модного ресторана дремал черный лимузин с шофером премьер-министерского вида.
Тени друзей, обитающие в старых телефонных книжках.
В оркестровой яме у стены стояли контрабасы, как лыжи на турбазе.
И протянул ей большую желтую грушу с выпуклыми, твердыми, как у балетного танцора, ягодицами.
Автомобильчик с поджатыми никелированными губами.
Из арки вышла девушка такой очевидной красоты, что улица с витринами магазинов, прохожими, афишной тумбой, продавцами цветов – на миг обратилась в слившийся серый фон для ее прохода на звонких каблучках к поджидавшему у тротуара автомобилю.
Задумавшись, рисовал в блокноте лакомые кусочки женщин.
Из раструба тыквенного цветка вылез весь перепачканный желтым шмель.
По саду, прочерчивая линейки, как в школьной тетрадке, носились мошки и жучки.
Короче та дорога, которой интересней идти.
…в небесной голубизне застрял единственный самолетик, волоча за собой короткий раздвоенный хвостик пара.
Из-за куста вышел буржуазного вида кот с нафабренными усами.
Два грузчика с красными от натуги лицами волокли по узкому коридору пианино на брезентовых шаферских лентах через плечо. А третий, веселый, семенил между ними боком и наяривал «Мурку» по открытым клавишам.
Рахат Лукумович, аудитор.
Да у меня во дворе паркуется больше «мерседесов», чем на Елисейских Полях!
У стены дома сидел на газете бомж без определенного места жительства.
Вызванный на сцену, старый поэт прошел к микрофону медленно и величественно – но не из спеси, а потому что левая туфля вконец разносилась и все норовила соскочить с ноги.
«Ваше слоноподобие…»
