В то же время вихрь ещё сильнее засвистел и, приподняв обоих, понёс их к селу Предиславину.
— Чур, чур, чур, тебя, ведьма окаянная! — закричал старик и махнул наотмашь по воздуху. После этого всё сразу стихло и юноша явился перед ним в другом нарядном платье. «Вишь ты, какой красавец, — пробурчал старик, — словно князь Святославич...»
— Уж не ведьма ли Яруха вскормила да вспоила тебя, сударик?.. — прибавил он громко.
— Не знаю, — отвечал юноша. — А какая она из себя, эта ведьма!
— Вот и я пытаю... Молвят, что она живёт у Днепра под осиною и творит чудеса над владычным родом...
— Какие чудеса? — спросил юноша. — Как она их творит?
— Да вот послушай, — сказал Якун, озираясь вокруг. — Было однажды, при Ольге-княгине, в праздник Купалы, вещий владыка пошёл на воду — мыть божича; жрецы несли мыло, да холсты узорчатые, да елей на умащение. Людям киевским в сей день поставили столы на берегу на пир великий. Вещий моет божича мыльнею в Днепре, но, чудо, глядит, а на волнах лежит девица красная и спит. Владыка уронил божича в воду и не ведает, что творит. Берёт он девицу на руки, а сам трусит, кабы народ не узрел её снежную грудь. «Подайте, — говорит, — покров поволочитый»; ему подали, и кутает он её, а сам дрожит, что твоя осина; и несёт её владыка во храм, а жрецы идут за ним да песню поют величальную божичу:
А вещий меж тем несёт свою ношу, и пот градом с чела выступает, и не велит владыка никому во храм входить, кроме причета, да велит всем прочь идти. И положил владыка девицу на золотую подушку, да как распахнул ризу...
— Ну, что ж, что распахнул? — спросил юноша, заинтересовавшись рассказом.
— А она, прекрасная, распрекрасная, словно голь гола, проснулась: очи — ровно звёзды, лицо — словно жар горит, грудь колышется точно волны, а русая коса — ниже пят рассыпалась, и сама такая «ласная», что твой пух лебединый!.. Вещий распалился — так и бьёт его грозница; и накинулся он на неё, как коршун на голубку, а она хвать его за седую гриву да на выю верхом: вези, говорит, в широкий Днепр, и начала она хлестать его длинною косою по спине. Заносился владыка вокруг стояла святого, а бежать вон не смеет: стыдно народа, стоящего у храма и ждущего, пока владыка впустит целовать божича... А меж тем с Днепра прилетела тьмущая стая сорок, с хвостами в три пяди — это, вишь, вещий украл их сестру молодшую и осели они храм да трескочут. «Знать, не добро творит вещий», — молвил народ, да и начал в храм ломиться. В та поры у била отрок сидел и видел, как мечется вещий вокруг стояла, а пот с него ручьём валит. «Быть беде, — думает отрок, — заездит красавица владыку», и прыг к ней да за хвост, а хвост-то и остался у него в руках. Вскрикнула девица и покатилась по полу, а отрок за нею... Схватил он её поперёк тела белого, да скорей в волоковое окно, да в терем с нею и был таков. Отворили жрецы храм, а владыка лежит на полу бездыханный, меж тем девица красная в терему живёт и ждёт не дождётся своего желанного отрока. А в та поры княжил Святослав Игоревич. Увидев красну девицу, влюбился в неё, и заныло его сердечко, огнём разожгло... И слюбился князь с нею, да потом поспорил, как звать будущего сына. Родился сын, которого колдунья с Лысой горы схватила, да в лес... Не ты ли будешь её сыном?..
— Не знаю, дедушка, не знаю... Э, да не этот ли терем, дедушка Якун!— крикнул юноша, увидев Предиславино.
— Он и есть... Ну, смотри, сударик, чтобы красная девица не обуздала твоё сердце молодецкое.
И они подошли к воротам, но те были заперты.
— Полезай, детина, на дубок да прыгни за ворота, и там ты увидишь красну девицу, но, смотри, не тронь: завещано от князя пагубой.
Но юноша не слушал Якуна и, схватившись за сук дубовый, очутился на дворе, где гуляли красные девицы. Увидев добра молодца, они разбежались по теремам, а сторожившие их дружинники доставили отрока к князю.
— Ну, коли умел попасть на потешный двор, то умей и служить мне, — сказал князь, радуясь удали отрока. — Кто ты?
— Не знаю, — отвечал отрок, вскинув на князя свои соколиные глаза.
— Как звать?
— Не знаю.
— Ну, будь по-твоему, а звать тебя станем Руславом.
Таким образом, Руслав поступил к князю на службу в качестве оруженосца: всё ему казалось ново и любопытно. Глаза его разбегались по красным девушкам, встречавшим князя у главного терема; но он трусил и оглядывался, нет ли где дедушки Якуна.
Встреченный сонмом красавиц и Вышатою, Владимир вошёл во дворец и направился прежде всего на половину терема Рогнеды, отличавшегося от прочих светлиц своей величиной и богатством. Один взгляд на бледное лицо дочери Рогвольда привёл в трепет князя и, пробыв недолго в её светлице, он отправился в терем Марии, которая хоть и приняла его ласково, но была далека беззаветно отдаться ему, прежде чем он не потребовал того; теперь-то он вспомнил, когда и где видел её, и сердце его радостно затрепетало.
