Сначала мы осмотрели один пустой чисто выметенный зал, со следами от метлы на бетонном полу. На окнах здесь были массивные железные решетки. Над одним окном стоял на стремянке человек и что-то прибивал — это была рейка с какой-то черной свернутой бумагой. Кивком головы дядя поздоровался с ним и открыл широкие раздвижные двери — мы очутились в цехе. Посреди цеха протянулось непонятное чудовище. Оно состояло, вероятно, из тысячи труб, поршней, колес, вальков, оно крутилось, кивало, скакало, храпело, дуло, возле него стояли люди в комбинезонах, засучив рукава, и что-то поворачивали, вертели какие-то колеса, смотрели на столбики ртути, и мне показалось, что они измеряют температуру этому чудовищу. И все, как мне показалось, непрестанно спешили. Будто за их спиной стоял какой-то призрак, который их неумолимо гнал.
— Господи! — вскрикнула Руженка, у которой глаза полезли на лоб. Она схватилась за свою оранжевую шляпку. — Если человек туда попадет — от него ведь ничего не останется.
— Да, — поклонился француз, который шел рядом с ней и смотрел на ее шляпку больше, чем на чудовище. В руке он крутил перочинный нож. — Немногое от него останется.
Я подумал, что не вижу ни начала, ни конца этого чудовища и, собственно, вообще не знаю, зачем оно и что в него кладут. Охотнее всего я спросил бы об этом француза, но не хотел его отвлекать. Он шел рядом с Руженкой, смотрел, пожалуй, на ее шляпку больше, чем на чудовище, и играл ножом, иногда поглаживал на своей груди то место, где кончалась борода. Чудовище не имело конца в цехе, а исчезало в стене — на ее краю светились две красные лампочки, а под ними я увидел красную полосу и два белых блестящих рычага. Отец и дядя, которые шли впереди нас, быстро все это миновали, а я заметил, что там за низким столиком сидит маленький человек в комбинезоне, на коленях у него обрывок газеты и он что-то ест. Когда мы проходили мимо него, я увидел, что он поспешно глотает хлеб. Он повернулся к нам и вяло улыбнулся, будто нас знал, а потом его взгляд устремился на Руженкину шляпку. Француз ловко подбросил ножик, человек наклонил голову и стал глотать хлеб еще старательнее. Мы вышли из цеха вслед за отцом и дядей через раздвигающиеся двери и очутились в пустом выметенном зале со следами метлы на белом бетонном полу. На окнах были массивные железные решетки. Над одним окном стоял на стремянке человек и что-то прибивал — это была рейка с какой-то черной свернутой бумагой…
— Ну, что ты на это скажешь? — спросил дядя.
— Я подумал, где оно имеет начало и где конец,— сказал я. — А еще я не видел, что туда кладут, и вообще, что это такое…
— Этого никто не знает, — вмешался француз и поглядел на меня с улыбкой, — этого не знает даже сам господин директор. Просто оно здесь стоит и люди его обслуживают, но для чего оно и чему служит, не знает никто. Что касается начала и конца, — усмехнулся он, — эта машина бесконечна. Она как круг. Мы уже много раз пытались выяснить, где она начинается и где кончается, но так ничего и не выяснили. Этот пустой, подметенный бетонный зал, — показал он и посмотрел на железную решетку в окне, над которым человек, стоя на стремянке, прибивал рейку с черной бумагой, — этот зал, наверное, на конце, а тот первый пустой выметенный бетонный зал — в начале. А может, и наоборот: этот в начале, а тот в конце. У вас не кружится голова?
Речь француза ничего мне не объяснила. Мне казалось, что это какая-то странная шутка. Француз убрал ножик, а Руженка, слегка вытаращив глаза, постучала по донышку шляпки, которое напоминало большую круглую доску.
— Сейчас мы подходим к мастерским — будущее нации. — Француз погладил бороду над животом. — Это интересно.
Мы очутились в цехе, гораздо меньшем, чем первый. В окнах были массивные железные решетки, у потолка висело на блоках много проводов с глазами, как у зайца, они были похожи на движущиеся петли или виселицы, а под ними стояли деревянные плахи разных размеров — маленькие, побольше, совсем большие, узкие, пошире, совсем широкие. Между плахами грохотали мелкие чудовища, сцепленные друг с другом, под ними двигалась конвейерная лента, на которой перемещались разные металлические предметы. Среди всего этого стояли ученики. Они были в комбинезонах без рубашек, а их руки и лица были вымазаны в масле.
— Вот так начинал и я, — сказал дядя, — только не здесь, а в Пльзене на заводе Шкода. Я так же стоял в комбинезоне, вымазанный маслом, а иногда я даже не ел досыта. Эти хоть едят хорошо, варим для них обед. Возможно, — и он осмотрел учеников, — среди них стоит уже будущий директор…
Те, кто стоял с края, улыбались — казалось, они любят дядю. Потом мы на минутку остановились у одного маленького чудовища, за которым было самое большое решетчатое окно, и я увидел предметы, которые ехали под ним на конвейерной ленте. Вдруг я что-то вспомнил.
— Вы делаете здесь даже железные треножники? — спросил я. — Железные треножники и такие наконечники на палки?
