— Сейчас я курить не буду, — сказал я, — возьму их к себе в комнату. — Я бросил коробку назад, закрыл шкаф и посмотрел на столик возле кресел и изразцовой печи — там стояли две рюмки с остатками на дне. «Сегодня я не буду допивать остатки, — подумал я, — пусть себе стоят». А вслух произнес: — Мы условились, что после себя проведем по ковру пылесосом, чтобы замести следы.
— Да-да, — вздохнула Руженка, — пропылесосим ковер, пылесос в кладовке. Лучше я сейчас за ним сбегаю, чтобы не забыть.
Я опять остался один в кабинете. Я смотрел на письменный стол, на котором лежали папки, а под лампой стояли передвижной календарь и фотография мальчика. Кто знает, что это за мальчик, думал я, пожалуй, это не я. И не Гини. Может, это просто украшение. Потом мой взгляд скользнул по книжной полке, на тот ярко-желтый корешок книги, полной фотографий… Тут вошла Руженка с пылесосом.
— Мне кажется, что оно как-то странно скачет,— сказала она, держась за дверь, наверное, оттого, что у меня в руках пылесос. Если бы не пылесос, то не скакало бы. — Она оторвалась от двери и подошла к печке. — Оставлю его здесь, как кончим, так я его включу. Там у двери есть розетка, — сказала она и вернулась от печки к двери. — Кажется мне, что все еще очень скачет, я еще раз на минутку забежала в кухню…
Я хотел ей что-то сказать, как вдруг часы в передней пробили целый час и раздался шорох. Мы оцепенели.
Я подскочил к двери, напоследок оглянулся, погасил свет, и мы выбежали в переднюю.
— Что это было? — спросил я.
— Сердце у меня выскочило, — прошептала она, — минуточку...
Она подошла к входным дверям и прислушалась. Было тихо.
— Пойдем в кухню — сказала она решительно, — поздно. Жена генерала не умерла, и мать может вернуться. В кабинет мы заглянем в другой раз.
Мы пошли в кухню, она допила остаток из своей рюмки, а я из своей. Горло и грудь в последний раз обжег знакомый приятный сильный запах пряностей, кто его знает, что собственно, было в этой прозрачной белой жидкости. Но только не ментол.
— Надеюсь, мы ничем себя не выдали, — сказала Руженка, глядя в зеркало. — Ничего мы там не оставили, может ли он догадаться, что мы там были? А шорох нам просто показался. Это у нас в голове зашумело или часы…
— Наверное, у нас в голове, — сказал я. — На Градебной все еще поют, празднуют крах судетских немцев, нужно закрыть окно.
— Ага, празднуют крах судетских немцев, но еще что-нибудь будет, — кивнула Руженка и хотела закрыть окно, но тут снова раздался шорох, теперь на самом деле щелкнули двери в коридоре, возвращалась мать. Руженка прыгнула к столу, чтобы убрать бутылку, которая была совсем пуста, а я быстро схватил с плиты коробку спичек.
— Вы еще не спите? — сказала мать.
— Как здоровье жены генерала? — спросил я.
— Дождь не идет? — спросила Руженка.
В своей комнате я залез в карман, вынул спички и два сигареты. Потом снял рубашку и брюки, швырнул на ковер и в трусах бросился на постель. И чувствовал внутри приятное тепло — это был не ментол, что-то другое, и плохо мне не было. Я взял спички и одну сигарету, а потом вдруг подумал, что, если он действительно сейчас вернется и влетит ко мне в комнату. Это была, конечно, глупость. Даже если он вдруг и вернется, то сейчас он ко мне не влетит. Разве я стоял в передней у вешалки или у открытого окна? Такое могло случиться только в ту субботу, когда у него был гость. Я даже не очень испугался, пришло мне вдруг в голову, когда увидал фотографию мертвого мальчика с
Осторожно и легко я набрал в рот дыму, подержал, вы, дохнул, потом еще раз… Вдруг у меня желудок куда-то поднялся и меня начало душить. Ни с того ни с сего мне показалось, что у нас в квартире, кроме матери и Руженки, был еще кто-то посторонний. Кто-то в передней, в пурпуровой комнате, в комнате бабушки, в столовой и даже в кабинете отца, из которого мы минуту тому назад убежали, кто-то, где-то, откуда может увидеть меня в моей комнате. Такое ощущение через несколько минут исчезло, но, несмотря на это, я больше не курил. Я думал, что у меня кружится голова от ликера, я чувствовал в себе сильный пряный жар, лучше попробую курить сигареты не дома, но пить не буду, может, иногда с Брахтлом или с Катцем, если они согласятся. Это будет лучше, чем курить одному, лежа на постели в своей комнате. Попробую еще немножко проглотить дым. Я загасил сигарету впотьмах и спрятал в карман брюк, которые валялись возле постели. «Сегодня был настоящий праздник, великий день, — промелькнуло у меня в голове, которая все время кружилась. Я посмотрел на свои красные, совсем короткие трусы.— Я влез в кабинет, пил, немного курил, чего бы теперь мне еще сделать? На Градебной улице празднуют крах судетских немцев, и весь город будет буйствовать целую ночь…»
20
