— Это будет странная война, — покачала головой бабушка, — и тогда у вас будет как в тюрьме. Она и так здесь как в тюрьме, но тогда будет вдвойне. И не удивительно, раз здесь правят шпионы и полицейские. Когда правят шпионы и полиция, всегда тюрьма. Это затемнение… — сказала она на венском диалекте. — И эти полоски и маски — все их работа. Император им бы запретил, прогнал бы их. Он не позволил бы пруссакам затеять войну, он не боялся Вильгельма. Ведь у Вильгельма были руки коротки… — сказала она и посмотрела на медведя.
— Но, — улыбнулся я, потому что вспомнил кое о чем, — это не работа шпионов и полиции. Это не их работа, наоборот, — сказал я, — наша полиция прекрасная. Это она выгнала две недели назад из пограничных районов Судетскую партию и штурмовиков. Пруссаков. Выгнали их полиция и войска.
Бабушка подняла голову к потолку и притворилась глухой. Но потом сказала:
— Это была не полиция, это были войска… — И спряталась где-то за стеклом, глубоко в раме.
Я обернулся к мишке и к танцовщице, они смотрели на меня и молчали, только медведь немного шевелил губами, жевал конфету, возле его ног лежали две бумажки. Я улыбнулся ему, в последний раз поглядел на столик, еще раз улыбнулся, сегодня я уже не пил остатки… взял маску, собрал бумажки, разбросанные вокруг медведя, и вышел из комнаты.
В передней мне показалось, что на лестнице раздались шаги, и я подумал, что это Руженка. Я быстро влетел в кухню и натянул маску. Не успел я ее как следует расправить, как открылись двери и раздался страшный крик. Когда Руженка пришла в себя и я снял маску, она бросилась к ней и стала рассматривать.
— Ужасно! — воскликнула она. — Это ужасно, человек в ней похож на чудовище. Если бы видела Коцоуркова?! Господи, у нее ведь еще нет такой, она получит только завтра. Я тоже должна немедленно померить. Немедленно посмотреть, как она мне подойдет. Какая из них моя?
Я показал ей на одну из тех двух цилиндров, что остались, она схватила маску и стала надевать ее перед зеркалом.
— Иисус Христос, — засмеялась она, когда увидела себя в зеркале, я слышал ее как из загробного мира. — Иисус Христос, в таком виде выходить на улицу — просто кошмар. Ведь я буду походить на какое-то существо с
— Внизу есть фильтр, — сказал я, — его надо отвернуть, и тогда можно дышать.
— О господи, — засмеялась она, — отвернуть фильтр, тогда можно дышать! Ведь фильтр приделан, чтобы человек не отравился. Без этого в маске дышать невозможно!
Я удивился, как она догадалась, наверное, ей кто-нибудь сказал, может Коцоуркова, но я промолчал.
— Прости, господи, — засмеялась она и запихнула маску в металлический цилиндр, — прости, господи, может, мы не будем в этом ходить. Может, мы опять это выбросим. Ну конечно, выбросим в мусорную корзинку. — Она махнула рукой куда-то к буфету. — Разве будет война? Никакой войны не будет, это люди выдумали. Войны не будет, потому что Гитлер погорит. Кончится! Отравится и сгорит в огне в подземелье… — Потом она слегка рассердилась — иначе и не могло быть, потому что я засмеялся. Еще бы я не засмеялся, я не мог не засмеяться — этот Гитлер стоял у меня поперек горла.
— Так, чтобы тебе было ясно, — сказала она, — это вышло не только у нас — у меня и у Коцоурковой, это получилось и у других… — И когда я посмотрел на нее, она улыбнулась и добавила: — Ну, конечно. Сказал мне об этом после обеда один очень образованный и разумная господин с длинной бородой и ножиком. Знаешь, о ком идет речь, нет?
Потом она снова посмотрела на маски в металлических цилиндрах, сказала, что мама купит еду, которую вечером можно будет разогреть прямо в мисках, и засмеялась.
— Если бы такую маску увидела бабушка, — засмеялась она, — она бы, бедняжка, спятила. Нужно ее портрет все-таки вытереть. Сейчас буду пылесосить...
