На следующий день в школе ни о чем другом, кроме затемнения, не говорили. И не удивительно. Ведь вчера вечером стал действовать приказ и впервые после захода солнца не зажигали ни уличных фонарей, ни рекламы — вообще ничего. Только слабые синие огоньки горели в фонарях, и чем дальше вечер переходил в ночь, тем больше в городе наступала темнота — черная, бездонная. Так по крайней мере мне казалось из нашего окна, у которого я стоял и смотрел на противоположный трокар, на лавку Коцоурковой, на антенны, торчавшие на крышах. Копейтко в полосатой куртке рассказывал перед звонком, как на Залесской улице, где он живет, они вечером в темноте бегали с ребятами, пока не пришел полицейский и не разогнал их. Хвойка стоял у окна и отколупывал пальцем бумажные полоски, которые ночью были кем-то приклеены на классные окна. А Тиефтрунк принес в школу противогаз. Надел его на голову Копейтко и гонял его между партами, но недолго, потому что Копейтко в маске начал задыхаться и скоро ее сорвал. Мы с криком бросились на Тиефтрунка. Всем было ясно одно: сегодня последний урок — чешский, и нельзя было представить, чтобы Тиефтрунк на этом уроке не надел маски.
— Само собой! — закричал Тиефтрунк, и мы все закричали ему: «Слава!»
Но перед этим была география.
Едва прозвенел звонок, Брахтл сел за парту, сел сбоку от меня и даже не посмотрел в мою сторону. Он не смотрел в мою сторону и сидел как можно дальше от меня, точно так же как и вчера. Смотрел на географа или Минеку на шею — будто его подменили. Географ с того момента, как вошел в класс, тоже был неузнаваем. Он отметил отсутствующих и стал шарить глазами по партам, как бы изучал нас, а потом стал вызывать. Вызывал он полным именем, чего раньше никогда не делал, каждого заставлял стоять с минутку, испытующе разглядывая наши неуверенные и неспокойные лица, а потом, не задав ни одного вопроса, возвращал за парту. Это было идиотство, но все же это было лучше, чем задавать глупые вопросы и делать свои не менее глупые заметки. Потом он стал рассказывать о джунглях, хотя по программе третьего класса сначала нужно изучать Словакию. В конце урока он посмотрел на окно, эаклеенное бумажными полосками, с минуту рассматривал его, как какую-нибудь гусеницу, потом был звонок и он ушел.
— Я тоже вчера вечером был на улице, — сказал Брахтл после перемены Минеку, даже не глядя на меня, — странное чувство… В двух шагах ничего не видно, и нужно следить, чтобы не столкнуться с кем-нибудь. При этих синих лампочках, которые горят, не видны даже их абажуры. Пойдем сегодня вечером со мной, пройдем в темноте. Пустят тебя? — сказал он ласково, и Минек кивнул головой.
Перед уроком чешского он даже не поглядел на меня, наклонился к Минеку и сказал, что вчера отец подарил ему велосипед.
— Вчера отец подарил мне велосипед, — сказал он Минеку и отодвинулся от меня как можно дальше, — от обещал мне его после каникул и выполнил свое обещание. Может, когда-нибудь я побываю в Турции или Греции, его туда должны послать через год военным атташе. Знаешь что, — сказал он потом, — договоримся, и мы сможем покататься на велосипеде на Кржижовом холме. На ровном футбольном поле. — Потом прозвенел звонок и весь класс повернулся к последней парте, где сидит Тиефтрунк. На последней парте, где сидит Тиефтрунк, сидело теперь страшное чудовище с хоботом, существо с Марса, и кивало головой во все стороны. Через минуту в класс вошел учитель чешского.
Сначала он не обратил внимания на Тиефтрунка. Вписал в классный журнал что полагается и повернулся к окну, мы должны были хором предупредить его, что на последней парте кто-то поднимает руку.
— Чудовище! — воскликнул он. — Вы можете в этом дышать?
Мы прыснули со смеху, а Тиефтрунк поднялся и, сопровождаемый страшным шумом, стал ходить по классу. Он болтал хоботом, от которого отвинтил фильтр, кланялся и водил по воздуху руками. Когда он подошел к парте Хвойки, Хвойка прыгнул на него и в дикой свалке схватил его за хобот. Учитель закричал на Хвойку, что тот не смеет позволять себе такое, потребовал, чтобы он немедленно отпустил чудовище.
— Немедленно отпустите чудовище, — загремел он на весь класс, — хватать кого-либо за хобот запрещается.
В результате всего этого началась небольшая потасовка, потому что тут же сбежалось полкласса — одни защищали Хвойку, другие помогали Тиефтрунку.
— Если вы сейчас же не оставите его в покое, гремел учитель, — будет плохо! Я вам не скажу сегодня ни одного слова. А ведь я сегодня начинаю рассказывать «Клад»...
Пока мы понемногу стихали и рассаживались по своим местам, учитель велел Тиефтрунку снять маску, но держать под рукой на скамейке, чтобы ее можно было быстро надеть, если в класс кто-нибудь войдет.
— Сегодня можно все, — сказал он. — Кто знает, кто через минуту сюда вломится, люди бывают разные…
Мы притихли еще больше, ибо было ясно, что он хотел нам о чем-то рассказать, и действительно… Он снова повернулся к окну, показал на бумажные полоски, наклеенные на стекла, они были вырезаны в виде разных созвездий, паутины, крестов.
