Вариации для темной струны полностью

В тот день после школы мы все собрались на противоположном тротуаре возле Штернбергского парка, который сиял зеленью, цветами и распространял аромат, Броновский произнес такое, что нас поразило.

— Когда Коня говорил «милосердный» и «любвеобильный», — таинственно сказал Броновский и посмотрел на Коню, который был тут же и растерянно водил глазами, — мне пришла в голову одна мысль. И он объяснил нам, что существует большой словарь чешского языка и там будто есть все слова, которые вообще существуют на свете и которые можно говорить. Что он дома посмотрит в этот словарь и найдет, как по-другому можно сказать любвеобильный, милосердный, любезный и добрый. «Хороший» уже не нужно смотреть, потому что это годится для кошкиного кислого молока и для слета. Мы долго рассуждали о новом плане Броновского, хотя и не все в нем понимали: как это можно, что в этом его словаре чешского языка есть только одни чешские слова и нет того, как они говорятся на иностранных языках, даже Бука на этот раз остался с ними до конца, хотя из-за одного из цветущих кустов ему свистел брат-слесарь. О плане Броновского мы рассуждали и по дороге через парк — Брахтл, Минек, Дател, я и еще несколько человек. А на другой день в классе мы сбежались к парте Броновского, и Броновский вытащил листок, где были написаны все эти слова, и прочитал их. Там говорилось, что «любезный говорится об особе высокопоставленной» и означает «приветливый, дружеский, любвеобильный»… что уже говорил Коня, а кроме того, «любящий и любовный»… Всем нам сразу показалось, что едва ли некоторые из этих слов годятся, все же, кое-кто, например Копейтко и Дател, записывали… Потом он прочел, что «добрый означает также соответствующий нравственной стороне, нравственно хороший, порядочный, такой, каким должен быть», таким географ никогда не был, и тут возник спор, можно ли, несмотря на это, говорить географу данное слово. Некоторые утверждали, что да, Броновский предложил спросить патера Ансельма об этом, а также и о словах «уважаемый и почтенный», а другие говорили, что нет, хотя все это то же самое, что и «добрый» и «соответствует», но тут Тиефтрунк крикнул одно грубое слово, пнул ногой парту и на этом все кончилось. Все это было ужасно… Наконец наступил сегодняшний день. Пятница, двадцать три градуса тепла, и люди ходили купаться, пятница, котда первый урок география, а последний — чешский, и мы не знали, радоваться нам или бояться. Сегодня должны были извиняться Грунд, Минек и Копейтко… Копейтко в своей короткой полосатой куртке держал листок, где были выписаны слова, найденные Броновским, он дрожал всем телом. Минек был грустный и замкнутый, по его чистым серо-голубым глазам было видно, что он боится. Брахтл сегодня был особенно растрепан, словно он с утра с кем-то дрался или лазил по деревьям, он весь горел, как и Бука, и утешал Минека.

— Не бойся, я его убью, — говорил он, — я знаю, где он живет, и разобью ему дверь. Не бойся. Потому что, если ты будешь очень бояться, я встану и скажу ему, что он свинья.

Минек благодарно посмотрел на Брахтла, но по всему было видно, страх его не покинул. Грунд был задумчив, однако виду не подавал, что боится, сказал, что мы совершили ошибку в самом начале.

— Было бы лучше, — сказал он, — чтобы на его уроках присутствовали все — тогда бы никому не пришлось извиняться. Нужно ходить на его уроки, хотя бы и тем, кто болен. Но теперь уже поздно…

И действительно, было поздно. Прозвенел звонок, и географ вошел в класс. Первым встал Грунд, что мне понравилось. Мне показалось, что он хочет принести себя в жертву, проверить фразы за всех, кто станет извиняться после него. И наверное, это была правда. Грунд сказал:

— Пожалуйста, любезно извините меня, что я последний раз здесь не был.

Это было сказано очень умно, и мы напряженно ждали что будет. В фразе не было даже слова «добрый» или «любезный», и не было в ней даже «на прошлом часе» — ничего. И все-таки географ его разгромил. Разгромил за слово, совсем неожиданное. За слово «здесь». Он сказал, что школа никакое не «здесь», а учреждение, так пусть говорят о стадионе.

— У нас есть правительство и господин министр внутренних дел, — сказал он, глядя на Грунда. — Но правительство боится немцев, а господин министр внутренних дел страдает от антигосударственных козней. Вы не знаете, что он разрешил такую организацию, как «Freiwilliger Schutzdienst»? — Он засмеялся. — Вы не знаете о совещании в Карловых Варах, о Галифаксе и Чемберлене? Если не знаете, тогда разговаривайте о стадионе, а не о школе, садитесь.

Он посадил Грунда и поставил ему единицу, а я думал: вот видишь, Грунд. Потом пришла очередь Минека. Мне было жалко его, уже когда он вставал с парты. Брахтл рядом со мной стиснул кулаки, лоб его покраснел, а Бука сзади меня часто-часто задышал, будто его душили. Минек наклонил голову и тихо и робко сказал:

— Соблаговолите меня любезно извинить, что я отсутствовал на прошлом последнем уроке…