Действительно, ничего другого уже не оставалось сказать. Мы снова все напряженно ждали, чем это кончится, Копейтко в полосатой куртке, который должен был извиняться после Минека, руками схватился за голову и испуганно смотрел на учителя, а Броновский был как-то необычно подавлен…
— Вы не знаете, почему основали организацию «Freiwilliger Schutzdienst», — опять засмеялся географ, глядя на Минека, — почему правительство и господин министр боятся? На Страгове будет всесокольский слет, а в пограничных районах — выборы в муниципальные советы! «Последний прошлый урок» — это плеоназм, то есть почти одно и то же, как если бы вы сказали «обе две», понимаете? — сказал он, вытащил блокнот и записал: «Минек разговаривает с поэтическими украшениями…» Дурак, подумал я, а потом наступила очередь Копейтки.
При всей злости, от которой дрожали Брахтл, Бука и я, мы необычайно сосредоточились, чтобы проследить, что будет с беднягой Копейткой, который, как и Коня, самый маленький, слабый и бедный в классе. Копейтко в короткой полосатой куртке уже вставал с парты в полубессознательном от ужаса состоянии. Он пробормотал извинение вроде того, какое произнес Грунд, даже употребил слово «здесь». На этом слове он споткнулся, словно его сглазили, и не мог больше ничего произнести. В руках он мял листок, где были выписаны слова, произнесенные Броновским, но на листок не смотрел, наверное, от страха совсем о нем забыл. Географ молча наблюдал за ним и ждал, чем он закончит. И тут Копейтко наконец выкрикнул вместо «здесь» «на прошлом занятии», которое придумал Броновский еще осенью… Географ страшно нахмурил лоб, и Копейтко тогда выдавил из себя, что любезно просит извинить его… Географ еще больше нахмурился, и Копейтко пробормотал, чтобы он был таким нравственно благородным, что не был тут на последнем уроке геометрии… Географ открывал журнал, а Копейтко продолжал кудахтать, что не был на последнем уроке геометрии… на последних занятиях по геометрии… на последних первых часах… на поэтических украшениях и плеоназмах… и, когда воскликнул: «Не присутствовал при милосердии девы Марии, матери божьей», потерял сознание.
Так кончился сегодня первый час занятий. Последний час занятий начался прекрасно.
В прошлый раз учитель чешского кончил рассказывать нам «Загоржево ложе», на нем тогда был островерхий колпак из бумаги, в руках — указка, с собой он принес кусок зеленого мха… Когда он прокладывал дорогу путника в ад, мы вели себя словно бараны и даже не дышали, меж собой мы договорились, что будем сидеть совсем тихо, мы обещали себе позабавиться на этот раз совсем новым, незнакомым способом. Мы выполняли договор и сидели тихо, слушали и смотрели, как учитель крадется меж партами к печке в колпаке со стиснутыми руками; нас хватило только до того, как он достиг места, где чихнул,
Сегодня учитель чешского вошел в класс с тремя мешочками и с портфелем, в котором, видимо, что-то было спрятано. Мы приветствовали его бурными возгласами. Он быстро закрыл за собой дверь и закричал могучим голосом, чтобы мы так не шумели, — ему, мол, кажется, что господин директор ходит где-то поблизости и следит за нами… Потом он отметил в журнале отсутствующих и сказал, что начинает рассказывать о параболе и гиперболе. Мы взялись вопить, что не желаем этого слушать. Что прошлый раз он нам обещал новое стихотворение Карела Яромира Эрбена.
— Об этом нам уже говорили на геометрии! — кричал Хвойка.
— На геометрии, на геометрии, — воскликнул пан учитель, — это совсем другое! Гипербола и парабола в геометрии — линии. А в литературе это поэтические украшения.
Мы завизжали с новой силой как дикие.
— Это у нас было на географии! — кричали мы. — На первом уроке!
Некоторые тут же окружили Минека, и бедняга Минек должен был сдаться, другие бросились к Копейтке, который в эту секунду был как раз возле печки и проказничал там с Коней, а Бука и Тиефтрунк, несмотря на то что терпеть не могут друг друга, пытались поднять Копейтку и водрузить его себе на плечи.
