Заняв более удобное положение в кресле, на котором он сидел, бородач протянул руку к большой кружке, сделал глубокий глоток. После этого он убрал кинжал в потайные ножны в рукаве, нарочито показывая Олловину близость его смертоносного оружия. Кинув короткий, оценивающий взгляд на юношу, мужичок хмыкнул и начал свой рассказ:
— После того, как пал последний храм Аорта, как я понял, именно тот, в котором ты обучался на стража, после этого Столица была закрыта. Церковь, а если быть точным, то её главенство, ввела в городе военное положение и окружило закрытый город непроглядным барьером. Барьер был покрыт сполохами дикого пламени, хотя и оставался хладным на ощупь. Говаривают, даже Некромант со своими учениками не смогли его снять, хотя кажется, откуда могла взяться столь мощная Сила у барьера прислужников того Бога, чьи храмы были разрушены все до единого в течении одного года. Но как оказалось, что чем больше Сил применялось для его снятия, тем больше он становился, разрастаясь, будто зараза по земле, погребая под собой уже не только город, но и все рядом стоящие домики бедняков и слуг. В конечном итоге Тревор категорически запретил приближаться к этому проклятому месту, жестоко карая всякого, кто решался нарушить его запрет. За барьером денно и ночно следили приспешники Некроманта, докладывая своему хозяину всё происходящее. Но несколько лет назад случилось то, что повергло в шок весь мир. Я тогда был в шайке бродячих разбойников, и проходил довольно близко от барьера. На столько, чтобы не нарушать запрета Тревора, но, и чтобы видеть то, что я видел… Барьер сам по себе стал уменьшаться, как будто врастая в землю, распускаясь как цветок, обнажая сокрытый за ним огромный, величественны город. И стоило барьеру полностью исчезнуть, как в тот же миг в нескольких ярдах от входа в город появился портал, из которого вышел сам Некромант, неспешной походкой направляясь в сторону города. Однако, ход его был не долог. Он не успел сделать и десяти шагов, как откуда-то из города в него вылетел сгусток Силы столь мощный, что его мог видеть даже обычный человек, не обученный магическим искусствам, как я. Тревора швырнуло обратно в портал, что не успел закрыться, а на месте, где он стоял, из бордово-фиолетового пламени появились две фигуры в одеяниях Инквизиции. Один из них склонился над землей, на столько низко, что казалось, что он что-то вынюхивает… Увидев это всё, я сбежал из банды, посчитав за лучшее сбережение своей никчёмной жизни. Я подался в трактирщики, построив это заведение, надеясь дожить до старости без воспоминаний о том дне. Но с тех пор каждый проходящий здесь путник стал рассказывать всё больше и больше странного и страшного о жителях того города. Вроде, казалось бы, прошло три сотни лет, жители должны были уже родить детей, а те своих детей, однако все жители города в один голос заявляли, что для них прошёл всего один день… Но ведь ничто не может быть не изменным. Даже Тьма и Свет меняются, стареют, обновляются, меняются местами, не меняется лишь…
— Хаос — в один голос с рассказчиком произнёс Олловин голосом Аэгрона.
— Да, именно Хаос. И знаешь, Олловин, сам город, как и жители в нём не столь странны, как служители церкви. Церковь сильно изменилась, стала диктовать свои устои даже Перворождённым. Когда же эльфы отказались исполнять требование столицы, отправив дипломатическую миссию в Столицу, их вырезали, словно скот, на тракте. Никто не взял на себя вину за это деяние, хотя и ходит слух, что без Инквизиции тут не обошлось. Они стали самым страшным кошмаром для всех живущих в сравнительной близости от города. Каждый, кто невольно видел людей в серых рясах говорит, что их лица скрыты глубокими капюшонами, в которых не видно ничего, кроме двух пылающих углей на месте глаз. Люди бегут как можно дальше от столицы, а Церковь же в свою очередь пытается захватить другие города. И делает это довольно успешно. Захваченные же города так же обволакивает барьером, который спадает через одну луну, и людей в сером становится всё больше с каждым таким городом. Они группами по два-три человека разбредаются по всем сторонам света, но для чего — не знает никто. Одно все знают точно — церковь уже не представляет Свет. Она представляет что-то иное. — сказав это, трактирщик замолчал, видимо обдумывая что-то.
— С…Спасибо Вам, — произнёс Олловин. — Но позвольте узнать, есть ли у Вас комната? Мне нужно обдумать то, что Вы мне рассказали.
— Да, конечно. На втором этаже, рядом с лестницей есть свободная комната. Можешь отдохнуть в ней, считай это знаком доброй воли. Отдохни, завтра мы продолжим беседу, у меня ещё остались вопросы.
— Да, хорошо. — произнёс юноша.
С этими словами, он поднялся со стула, и, так и не окончив вечернюю трапезу, направился в сторону лестницы, размышляя о том, что ему поведал трактирщик. Молчал и Аэгрон, видимо занятый тем же самым.
