Зато другая открылась. И долго не давала заснуть. Я все ворочалась в своей гусиной перине и пялилась в высокий дощатый потолок. Взвешивала, оценивала, выстраивала логические цепочки. И даже когда ушла в сон, облегчения не получила, к утру неожиданно озябнув. Да так, что зуб на зуб не попадал. Поэтому, сразу после горячего чая с оладьями решила отогреться всерьез:
— Тетя Гортензия, я- за заднюю изгородь! — в распахнутую из коридора дверь лавки, и шмыгнула туда же оттаявшим носом.
Тетка, развернувшись ко мне, рассеянно кивнула. Понятно — господин Могрз, гном из Бадука, с очередной партией «раритетов» (подсвечников, тяжеленных чеканных блюд и традиционно востребованных ступок). Теперь до обеда торговаться начнут. Конечно, можно было б процесс и ускорить, да тетя Гортензия — непьющая даже из «деловых» интересов:
— Ага-ага, Агаточка. Иди-иди… Так из какой канавы вот это?
Ну, я и пошла. Перекинув через плечо покрывало. Скоро перемахнула через низкую изгородь, отделяющую семейные владенья от предгорных лугов, и направилась к уже знакомому мне бугру:
— Кра-со-та… — и если уж заниматься оздоровительным дыханием (попутно отогреваясь), то именно здесь…
Вдох-выдох… Теплый ветер щекочет выбившимися волосами лицо. Солнце августа на голых плечах и коленях. Запах трав и цветов. Вдох-выдох… Где-то справа за спиной взмахнула крыльями птица. Ветви ели закачались, провожая ее, и снова затихли… Гуси на далеком пруду в разноголосье обсудили важное событие. Вдох-выдох… Тишина… Божья коровка села на нос. Я сморщилась, взмахнула рукой. Букашка обиженно смылась…И опять тишина… Оздоровительное дыхание.
Технику его мы проходили еще на четвертом курсе. И иногда даже практиковались (кто дольше не засмеется). Здесь все зависит от стихийной характеристики. Я вот — воздушник. Поэтому сосредотачиваться должна на тонком ощущении родной стихии, касающейся сейчас ноздрей. Именно при вдохе и выдохе. Водники… Ник Подугор, сидят у бегущей или падающей воды. Кому какое состояние ближе. Маги огня — у открытого пламени. Земельники — в пещере…И восстанавливают силы… Вдох-выдох… Состояние покоя, расслабленности и отстраненности обычно дается с трудом, но сейчас я очень старалась. Вдох-выдох… Родная земля. Северная предгорная глухомань. Тихий край. И даже соседство через горные пики с Грязными землями, не делает его стоячую, как вода в пруду, энергетику тревожнее. Здесь все исхожено, проверено и отмечено на десятках карт… И собираться в комок от каждого треска сучка ни к чему. Ладмения… Бередня… Там — все по-иному. Но, места эти, они так похожи… Вдох-выдох… И мысли, отпущенные на свободу из сжатой в кулак воли, летят. У меня, кажется, получилось… расслабиться…
— Спас, это — что?
Мы увидели ее неожиданно. Дорога, петляя между поросших молодым ельником холмов, вдруг вынырнула из-за последнего и раскроила, как ножом, широкую лесную поляну. Ровно наполовину. А справа на ней…
— Когда-то было деревянной церковью, — Спас прищурился, будто что-то припоминая.
— Здесь раньше недалеко деревня стояла и рядом с ней — монашеский скит. Я родился в этих местах, — Илья первым соскочил с седла. — Хочешь взглянуть? Где еще такое увидишь?
— А почему бы и нет?
— Ох, только давайте недолго. Нам еще до Бузищ верст двадцать.
— Ага…
— Агата! Вход здесь…
— Ух, ты…
Стены бывшей церкви почти сохранились, но перемещаться внутри можно было только вдоль них. Потому что все пространство по центру занимал рухнувший вместе с прогнившим куполом, крест.
— А что я говорил? — Илья расплылся в довольной улыбке.
— Крест католический, не православный. Но, откуда?
— От монахов. Они тоже были не местными. Видимо, из Ладмении. А, скорее всего, из Чидалии. Нищенствующий орден. А вот и их Святой покровитель, — и мотнул головой к противоположной стене.
Там, на беленых досках пятнами проступал мужской портрет в рясе. И в полный рост. Сверху — неестественным, острым куполом капюшон. Под ним — лицо с огромными темными глазами. А ниже, едва заметными и полустертыми, руки с раскрытыми вверх ладонями. Нижняя часть полностью утонула в траве.
— Что-то здесь странно, — замерла я, почти уткнувшись в стену носом, и повела им вдоль силуэта. — Ага… Илья, а где у него…
— Крест? — остановился он рядом со мной. — Вот в этом-то вся и странность, Агата. Он креста не носил. Считал, что вера — внутри нас, а крест на шее — лишь атрибут. Опознавательный знак.
— Кто, «он» то?
— Святой Франциск… Нет, скорее всего, из Чидалии. Он же сам родом почти оттуда.
— Ну, вы скоро? — зычный голос Спаса поднял лесных птиц с верхних бревен стен…
— Чирк!.. Чирк-чирк!
И я распахнула глаза. Уже в Ладмении.
— Чирк-чирк! — ярко оранжевая, маленькая пичуга, похожая на канарейку, но с хвостом гораздо скромней, совсем по-хозяйски запрыгала по краю моего покрывала.
— Ну, ты и наглая. Брысь! Нагадишь еще.
— Ч-чирк! — птица, вспорхнув, приземлилась в ярде. — Чирк-чирк-чирк!
— Кыш! — новый замах — прежний результат и еще на ярд в сторону гор. — Кыш!.. Ага-а…
