— Прекратите смеяться, Федор Алексеевич! — крикнула возмущенная Светлана. — Я впервые наслаждаюсь тишиной… Тишиной… Никто не стреляет. Разве это не прекрасно?
Фридрих вздрогнул, поняв, что вопрос предназначался ему, а не замолчавшему, как и просили, упырю.
— Здесь всегда так тихо, — отозвался он и опустил глаза к понурому волку. Записка по-прежнему была привязана к ошейнику. — Вы пошли прогуляться?
— Да… Я давно не гуляла в лесу, не была на озере… Мне казалось, что война везде. А у вас здесь ее нет и впомине.
В словах Светланы графу послышалась горечь: его будто обвинили в дезертирстве.
— Ну, мы пойдём, — послышался хрипловатый шепот Басманова. — У вас есть час… На семейную вражду!
Фридрих подтянул к себе волка и вытащил записку, подцепил ногтем узел и развернул лист, чтобы протянуть Светлане, но замер: под его выведенной чернилами фразой «Я вас люблю» было аккуратно подписано кровью «Ваша С.К.»
Фридрих вскинул глаза на бесстрастное бледное лицо жены, потом перевёл взгляд обратно к записке, свернул ее и сунул в карман камзола, следя за тем, как Светлана трёт своё рассеченное ногтем запястье.
— Вы оставили нож в книге… — проговорил граф ещё более хрипло, чем до того Басманов.
— Я не трогала ни ножа, ни ваших книг…
И то верно — он давно не читал Тютчева и, должно быть, оставил нож между страниц, когда вскрывал последнее фронтовое письмо.
— Я просто гуляла. Я вспомнила, что у меня была ещё одна мечта — чтобы война закончилась. На мгновение я даже поверила, что везде теперь так тихо, как в ваших горах.
— Увы, Светлана… — граф отвернулся и только сейчас заметил, что они остались одни. — Велите им вернуться! Я не снял с Раду ошейник! Он не сможет принять человеческое обличье…
— Я не думаю, что ему это нужно. Он самолично накинул себе на шею хомут, украв Аксинью.
— Она поехала за ним сама.
— В сундуке и связанная? Я знаю правду! Стерпится, слюбится — это не для русской души. Отпустите ее к родному озеру. Ей здесь плохо.
Граф молчал.
— Пусть ваш Раду бежит за ней… А не держит на цепи ее.
— Раду любит Аксинью, что касается самой русалки… — Фридрих осекся. — Право, не наше дело… Вы останетесь со мной? Или я не заслужил ни одного лишнего дня?
Светлана потупилась.
— Скоро рассвет. Один день я буду вынуждена провести с вами, а потом… Я, кажется, уже насладилась миром и тишиной.
Фридрих схватил жену за руку и молча надел ей на палец свой перстень с сапфиром. Светлана так же без слов сжала пальцы в кулак и завела руку за спину, чтобы граф не смог ее поцеловать.
— Счастье на чужих костях не строят, — подняла она на мужа безумно яркие глаза. — Не пришло еще наше время.
Даже лен рубахи не колыхался от свежего утреннего ветерка — все замерло от страшных слов графини фон Крок.
— Помните, Фридрих, я вам про нашего художника рассказывала, Рериха… — неожиданно скороговоркой начала Светлана. — Так вот … Они все сейчас плакаты рисуют для поддержки фронта… Отец все свои лубки достал, передал им, чтобы изучали… Вы вот журнала еще «Лукоморье» не видели, а в нем… Авторы дух армии поднимают, стихи на манер былины складывают… Богатырями воинов наших выводят… Ну, а немцев… Вы уж простите… Врагов они теперь змеем трехглавым изображают…
— Светлана… — едва слышно прошептал граф, под испепеляющим взглядом которого лен рубахи, казалось, расползался по нитям, так явственно начала проступать под тканью мраморная кожа сизой голубки.
Но русская сестра милосердия не замечала жадного взгляда трансильванского мужа и продолжала тараторить свое:
— Князь Рериха в Старую Ладогу возил. Разъяснял, как крепостные руины в былые времена выглядели… Даже сам рисовать научился гуашью… Зарисовки для художника делал — ладьи, вооружение… Да что там! Он ведь, знаете, даже сам с сохой позировал в рубахе… Да вы не слушаете меня, Фридрих!
— Светлана, я…
Граф сделал к жене шаг, но замер, пораженный в самое сердце ее новой пулеметно-словесной очередью:
— А сейчас отец старые латы и шлемы откуда-то натаскал, обрядил в них всех пьянчуг этих проклятых… Чтобы упыри позировали для плакатов… Ну хоть чем-то они помочь должны нашей многострадальной земле!
Фридрих снова протянул руку, и на этот раз Светлана схватила ее и прижала к своей груди, и графу в который раз показалось, что он слышит, как бьется в ней живое девичье сердце.