— Отец хотел сначала просто пожертвовать денег на развитие нашего военного воздушного флота, а потом предложил Великому Князю сделку — как раньше с воздушных шаров наблюдение за противником вели, так теперь наши родимые вороны в небо поднимаются и данные о дислокации вражеских сил в ставку передают… Ну, хоть так Отечеству послужить могут. Денег с них все равно не стрясешь, как Кощеи чахнут над златом да еще в процентщики записываются, топора на них заговоренного нет! Упыри одним словом! А Федька, он… Вы не подумайте, я не хвастаюсь прадедом. Он в Москву без спросу слетал, скупил весь вернисаж тамошних художниц в поддержку фронта, а еще… Ну он у нас не только Врубелю демоном позировал, он одну нашу художницу Наташеньку так задурил, что она над полями боя ангелов легкокрылых рисовать принялась… Оно, по мнению Федора Алексеевича, для простого солдата понятнее лубков будет…
— Светлана… — граф медленно опустился на одно колено, но Светлана тут же вырвала руку, задев его случайно по лицу, точно пощечину дала.
— Да что ж вы все время меня перебиваете! Отец, он столько книг из своей библиотеки отправил на фронт — солдатам читать… А матушка аукцион благотворительный из своих платьев устроила…
— Замолчите хоть на минуту! — закричал трансильванский вампир. — Вы не о том говорите…
Светлана отступила и осталась неподвижной и прямой, как балерина. Лицо сделалось гипсовой маской, а глаза — бездушным малахитом. Граф сжал губы, вдруг почувствовав в глазах неприятную резь.
— Я видел призывы русских к займам для фронта, — начал трансильванец сухо. — Вы хотите денег? Я готов пожертвовать… Только прошу вас не на несчастных голодающих бельгийцев, а на дома для российских увечных воинов… Вы довольны? Вы за этим прилетели? За этим…
Граф осекся, стиснул губы и рванул на себя камзол с такой силой, что оторвал рукав.
— Какой чек вам предпочтительнее — расчетный или денежный? Хотя затруднительно будет получить перевод из австрийского банка.
— Я не денег прошу у вас! — вдруг жалобно пискнула Светлана, но через мгновение голос ее вновь зазвучал твердо и громко. — Знаете, Игорушке только протезы сделали, а Олечка его уже подписи к лубкам делать научила… Так они, знаете, уже столько денег за эти открытки для фронта собрали, а отец… Так он вообще на гуслях играет в госпиталях. Вы вот тоже могли бы…
— Я не паяц, Светлана! Я люблю смотреть драмы, но совершенно не люблю в них участвовать. За что вы меня так? Я привык сдерживать свои обязательства по векселям, а вы… Зачем вы подписались под чужими словами?
— Потому что это правда! Я люблю вас, Фридрих! Помните тот первый стих, который я прочла вам? Забыли… Так вот он: Люблю я грусть твоих просторов, мой милый край, святая Русь. Судьбы унылых приговоров я не боюсь и не стыжусь. И все твои пути мне милы, и пусть грозит безумный путь и тьмой, и холодом могилы, я не хочу с него свернуть… Так неужели вы ничего не поняли?
— Я понял, Светлана, понял. Увы, я понял… Что же, в добрый путь… Простите, что не могу присоединиться к добродетелям вашей родни. Не привык кривить душой. Но я стану беречь ваш вексель как зеницу ока, — граф похлопал себя по груди, где под порванным камзолом лежала скрученная в трубочку, пропитанная русской кровью бумага, — и предъявлю его вам через тридцать семь лет, как мы и договаривались, но тогда… Тогда, милая Светлана, я пожелаю получить все сполна…
— Вы ничего не поняли, вы ничего…
Сова бы не успела моргнуть глазом, а голова Светланы уже лежала на груди мужа, и черный бархат камзола начал пропитываться солоноватыми с горьковатым запахом полыни слезами русской упырьши. Рука графа соскользнула с русой макушки жены на ее спину, по которой меж лопаток свисали две тонкие косички — символ замужней женщины.
— Я не могу последовать за вами, любовь моя. В моем замке не пахнет порохом, лишь свежая типографская краска отравляет мне обоняние. Небо здесь содрогается лишь от раскатов грома, а не от разрывов снарядов и рокота моторов аэропланов… Простите меня за то, что я не могу прочувствовать ваше горе. Простите за то, что мое личное горе мне ближе, и что я … Хотите проверить мою библиотеку? Хотя… Кто ж будет читать на немецком… Мы же звери, ваши художники отлично выписывают немцев нелюдями, расправляющимися с женщинами, младенцами да стариками… Только вы, русские, в своем патриотизме тоже не щадите никого — даже тех, кто вас любит. Я хотел написать вам это в последнем письме, но подумал, что вы теперь даже не читаете мои письма… Да и обсуждать с дорогой женой войну мне совершенно не хотелось…
Тонкие руки легки на бархатную грудь графа, и он увидел обращенные к нему огромные малахитовые глаза.
— Фридрих, Федор напугал вас, да? Я не беспомощная больше. За этот год я многому научилась. Я теперь знаю, что до рассвета осталось полчаса…
Светлана сделалась вдруг ниже ростом, и граф понял, что у жены дрожат колени, и схватил ее за плечи.
— Вы голодны, тысяча святых! Я же просил выпить хотя бы игристой крови, там довольно оставалось в графине.