— И начнется другая война, когда брат на брата пойдет, — так же грубо перебил граф, когда на последних словах красный шагреневый сапог гостя сравнялся с его начищенным до блеска черным. — А потом отцу родному страна жаловаться станет на кума-свата, а потом супротив врага вновь плечом к плечу двинет силу ратную, а потом…
— А потом вы будете счастливо жить с законной супругой! — рявкнул Федор Алексеевич и даже поднял руку, словно возжелал ударить графа в грудь, но быстро спрятал обе руки за спину. — И нас, кровососов, порой чутье подводит… Авось и через сорок лет не будет вам счастья. Да и как вы смеете о судьбе Руси рассуждать, с вашей-то немецкой кровью…
— Я — трансильванец! И совсем не желаю подхватить вашу семейную патриотическую лихорадку. Если моя жена решит покинуть меня, я сам провожу ее в Петроград. Так что можете воспользоваться вторым билетом по своему усмотрению.
— Ну, Фридрих… Вы снова развели тут трагикомедию в балаганном стиле… Я совершенно не понимаю собственную внучку, которую нянчил с пеленок. Я же покупал ей билет на поезд, отходивший из тогда еще Санкт-Петербурга в Будапешт, но она не поехала с вами, хотя рыдала на вокзале. Она вам об этом не рассказала, нет? Знаете, у нас женщины и в литературу полезли, и даже в аэропланы, а вот о семье позабыли как-то… Мы с патриотизмом в мужской компании как-нибудь уж справимся. Неужто вы не можете заставить ее остаться?
Граф смерил упыря холодным темным взглядом и отвернулся к луне.
— Кто его знает… Может и могу, но не желаю. Это для вас женщина — вещь, которую за ненадобностью можно заточить в монастырь.
Он вдруг отдернул кружева и протянул Басманову руку, на которой кровью Светлана написала — видимо, когда проснулась среди дня, а он счастливо спал — следующие строки:
— Было душно от жгучего света, а взгляды его — как лучи. Я только вздрогнула: этот может меня приручить. Наклонился — он что-то скажет… От лица отхлынула кровь. Пусть камнем надгробным ляжет на жизни моей любовь. Ахматова… Говорил же, не уходят русские женщины, не оставив записки…
— В чем на этот раз вы меня обвиняете? — сухо выпалил граф, сжимая руки в кулаки.
— Вам бы, Фридрих, настойку пустырника в кровь капать, помогает… Вот попробуйте! — Басманов вытащил из-за пазухи новую фляжку. — Не святая вода, еще лучше… Не побрезгуете со мной еще и по проверенному веками обычаю породниться?
Не дожидаясь согласия, Федор Алексеевич открутил крышку, надкусил себе палец и выдавил в содержимое фляжки три капли своей крови. Граф тоже осторожно коснулся клыком своего указательного пальца и позволил нескольким темным каплям упасть во фляжку. Басманов закрутил крышку и легонько взболтал содержимое, а потом, сделав несколько больших глотков, протянул фляжку графу, который молча отпил из нее свою долю.
— Целоваться не будем, — тут же отрезал он, и Федор Алексеевич широко, по-кошачьи, улыбнулся:
— А я не настаиваю… Это не византийское побратимство, а скифское. Все же мы больше азиаты с раскосыми и жадными глазами… Чур меня, дедушка Род! С немцем целоваться!
Басманов сунул фляжку за пазуху и обхватил себя руками в древнем охранительном знаке, а потом вдруг пошатнулся и камнем бросился с крыши вниз. Граф ринулся следом и подхватил гостя у самой земли, пока он ее не коснулся.
— Какого лешего! — закричал Федор Алексеевич, беспомощно барахтаясь в придавленном графским сапогом плаще. — Я и обниматься с вами не собирался!
Упырь рванулся в сторону, но перстень графа намертво запутался в петлице княжеского кафтана, заставляя обоих еще больше усилить объятия. Они принялись кататься по земле, пытаясь выпутаться из огромного графского плаща, закутываясь в него все плотнее и плотнее, словно в кокон, пока на их головы не полилась студеная вода. Тогда граф мгновенно раскинул руки, распахнув плащ как крылья, и Федор Алексеевич медленно приподнялся с земли на локтях. Перед ними стояла Аксинья с пустым ведром.
— К несчастью, пропала надежда нашей Аксиньюшки увидеть озерцо родное… — упавшим голосом изрек Басманов, вытаскивая из-за пазухи промокшие железнодорожные билеты. — Фридрих, я бы вам посоветовал сшить плащ из брезента. Господин Поморцев уже дюжину годков как изобрел его, чтобы пушки укрывать от дождя…
— Слезьте с моего сапога! — зло выкрикнул граф и чуть не пнул Басманова в бок.
Упырь проворно вскочил на ноги и отступил к стене. Аксинья же, бросив ведро к ногам графа, с ревом кинулась прочь, чуть не сбив с ног заспанную Светлану, спрыгнувшую к ним из окна спальни.
— Мы не дрались! — звонко выкрикнул Федор Алексеевич. — Могла бы и дальше спать! Просто твой муж по своей извечной глупости решил, что я не умею прыгать с крыши и соблаговолил поймать меня… А эта дура сразу водой разливать. Благо не святой… Но билеты безвозвратно утрачены.
— Ты опять! — закричала Светлана и поддала ведро ногой, да так сильно, что-то, словно футбольный мяч, перелетело двор и упало в подставленные Басмановым руки. — Я не еду с тобой в Петроград! Я остаюсь на месяц с мужем! И возвращаюсь на фронт!