— Думала будет хуже. Она ищет примирения с нашей семье и главным образом с моим отцом. Хитро так ищет. Идем сюда, — Ольга обогнула длинную балюстраду и остановилась возле начала клумбы. — Вспоминала, кое-что, говорила, что была не права. И знаешь, ее тоже можно понять, если выслушать и хотя бы отчасти стать на ее место. Но мне это очень сложно сделать. Вот что я тебе скажу, Елецкий: все это не от того, что ее, бедную, мучает совесть. Она понимает, что от моего отца зависит отношение к ней Дениса, поэтому пытается все сгладить. Если бы она начала это делать раньше, еще при Филофее Алексеевиче, то это с ее стороны выглядело бы даже благородно, но теперь, когда Филофея Алексеевича больше нет, ее старания выглядят по-другому.
Ковалевская помолчала с полминуты, устало вздохнула и решила:
— Хорошо, я поговорю с отцом. Думаю, это всем будет полезно. Элизабет, Алексей Давыдович, подождите минутку здесь, — княгиня увлекла меня дальше, вдоль клумбы, вокруг которой порхали бабочки и басовито гудели шмели. — Знаешь, что было самое неприятное? Говорить о тебе.
— Оль, прости, тебе сегодня из-за меня выпало очень много неприятного, — я погладил ее ладошку. — Там на стоянке еще Бондарева дожидается.
— Я знаю — Бабский сказал. О Бондаревой потом. Вот ты с Глорией… Зачем тебе эти отношения? — она ждала моего ответа.
И что мне ей сказать? Что это моя мужская жадность? Что я так привык за многие, многие жизни? Что это мое неуемное любопытство — ведь императрица все-таки, а это нечто особое, остренькое?
— Так вышло, Оль. Ты же всегда меня понимала, — отозвался я. — Даже перед Денисом так красиво оправдала.
— Вот и Глория говорит: «так вышло». Просто «так вышло»! Лишь бы об этом, что у вас «так просто вышло» отец не узнал. Он будет очень недоволен. И Денис, кстати, тоже. Если для них Бондарева — это так, мелкие шалости, то с Глорией все иначе. Больше не хочу говорить о Глории, меня злят разговоры о ней. Все, идем, выслушаю твою Бондареву, — она повернулась к дворцовой парковке.
— Оль, — я обнял ее, — спасибо! Прости, что тебе так потрепали сегодня нервы! И вот еще… — я наклонился и начал рвать белые розы с куста на клумбе.
— Елецкий! Ты дурак⁈ Не смей этого делать! — вскрикнула Ковалевская. — Мы во дворце!
— Оль, мне можно! — отозвался я, исколов пальцы до крови и усердно ломая розы. — Ты же сама сказала Денису, что я особенный! Раз особенный, то надо держать марку! — сломав еще несколько роз с соседнего куста, я поднес и Ковалевской.
На лестнице у входа во дворец появился князь Соколов, какие-то важные, неизвестные мне лица из высшего дворянства. Никто из них не посмел мне даже пальчиком погрозить. Я торжественно поднес букет Ковалевской и вручил его, припав на одно колено.
— Люблю тебя, Оль, — сказал я, чувствуя, что пальцы липнут от крови.
Слева от меня раздались аплодисменты — хлопал в ладоши Бабский. К нему присоединилась Элизабет, и еще многие из стоявших на дворцовой лестнице.
— Колючие, пальцы поранишь! — предупредил я Ольгу Борисовну. — Подожди, сейчас решим вопрос, — положив букет на край балюстрады, я снял свой пиджак. Резким движением оторвал рукав, и оторванным рукавом обмотал колючие стебли.
После этого вручил букет княгине повторно. Затем подхватил Ольгу на руки и понес к дворцовой парковке.
— Этого нельзя было делать! — теперь уже Ковалевская смеялась, раскрасневшаяся и довольная. — Все это будет знать Денис и папа! — она поцеловала меня и добавила: — Им это понравится!
— Главное, чтобы тебе нравилось, — ответил я и поставил ее на ноги, где начинался ряд эрмимобилей.
— Саш, мне так хочется остаться с тобой вместе, но, увы, завтра рано утром в Пермь. Папа уже скинул предупреждение, чтобы к вечеру обязательно вернулась домой. Я не стала спорить — он и так пошел мне навстречу с прошедшей ночью, — Ольга удобнее перехватила букет, поглядывая в сторону красной «Электры». Моя невеста сразу догадалась, что дама в коричневом платье и солнцезащитных очках и есть баронесса Бондарева.
— Ты там особо не пугайся, у Наташи лицо разбито — Рыков постарался. И если кратко, она его сама по глупости спровоцировала. Хотела задеть побольнее, соврала, что любит меня и ждет от меня ребенка. Ну и… — начал объяснять я.
— Неужели она такая дура⁈ — Ольга даже остановилась от возмущения. — Елецкий, мне страшно за тебя! Не надо окружать себя такими людьми! На, держи пока цветы — мне будут мешать. Отнеси их сразу в эрмик.
— Оль, ты ее просто выслушай. Она — дама не глупая, но у нее бывают странные мысли и поступки. На эту глупость, у нее имелись кое-какие мотивы, хотя их трудно понять, — ответил я, подводя княгиню к красной «Электре».
В разговоре Ольги Борисовны и Бондаревой я не участвовал — положил розы на задний диван «Гепарда» и отошел к своей чеширской кошечке и Бабскому. Им кратко пересказал что произошло между штабс-капитаном и ее мужем. Пояснил каким образом всплыла эта идиотская легенда с беременностью Наташи, встряхнувшая Багряный дворец.
