– Нет, вообще-то нет, но…
– Значит, труп могли положить в бетон еще в субботу или в воскресенье.
Эдгар пожал плечами:
– Я не знаю. В лучшем случае могло быть так, что кто-то вскрыл его в дальнем углу, положил туда труп и снова залил. В субботу бетон уже начал затвердевать.
– Но все-таки это возможно. И вы в субботу не заметили в бетоне ничего особенного.
– Нет. Это правда. Я только сегодня увидел весь этот кошмар. – Было заметно, что Лауффер испытал облегчение. – Это вовсе не мои парни устроили все это свинство, это убийца испортил всю нашу качественную работу. Они сегодня вообще ничего не боятся, эти преступники.
Рат был вполне доволен собой, когда вышел из вагончика, чтобы взглянуть, насколько продвинулись работы на фундаменте. Более удачного разговора с прорабом нельзя было и ожидать. Внизу, в котловане, все еще пытались освободить труп из бетона. Комиссар поручил эту работу Йенике, и тот руководил полицейскими, которые за этим занятием извозили всю свою униформу. Им приходилось работать молотком и зубилом и действовать при этом очень осторожно, чтобы не повредить труп. Время от времени слышалась приглушенная брань. Затвердевающий, но все еще влажный бетон оставлял уродливые пятна на синей полицейской форме. Строители, украдкой посмеиваясь, наблюдали за работой.
Тело погибшего уже освободили – теперь дело было за головой. Приходилось постепенно, фрагмент за фрагментом, отбивать куски и крошки бетона. Гереон подошел ближе и сразу же снова ощутил беспокойство: ему казалось, что все взгляды были направлены на него. «
– Доброе утро, доктор, – поприветствовал комиссар врача, который оглядывался по сторонам, словно кого-то искал – скорее всего, какое-нибудь знакомое лицо из инспекции по расследованию убийств. Рат подошел к нему и протянул руку. – Комиссар по уголовным делам Гереон Рат. Я руковожу данным расследованием.
Шварц испытующе посмотрел на него.
– Мы знакомы?
– Мимолетно. Мы встречались на Ганновершештрассе. Я привозил вам некоторое время тому назад две жертвы майских беспорядков.
Магнус Шварц наконец вспомнил его.
– Ах да, – сказал он, скрывая, какое волнение вызвало у него это воспоминание. – Тогда вы с таким рвением занимались этими трупами, что вам даже показалось, что этого мало.
– Это же прекрасно, когда кому-то работа доставляет удовольствие.
– И не говорите, мой друг, и не говорите.
Насвистывая траурный марш, Шварц полез в котлован. Диковинная птица, подумал Рат и последовал за ним.
Лицо погибшего, несмотря на следы бетона, вырисовывалось уже довольно отчетливо, но серая масса все-таки искажала его выражение, а отсутствующий левый глаз придавал ему еще более жуткий вид, превращая его в настоящую гримасу.
Тем не менее один из полицейских, которые освобождали труп из бетона, несмотря на все, что произошло с лицом убитого, кажется, узнал его. Старшина Штюрикоу из 87-го отделения полиции был ошеломлен.
– Боже мой, с ума сойти! – выкрикнул он и сделал шаг назад. – Это же святой Йозеф! Ничего удивительного, для него это должно было плохо кончиться! – Он растерянно покачал головой, а потом, заметив удивленные и вопрошающие взгляды окружающих, пожал плечами и пояснил: – Я знаю его еще с начальной школы.
Святой Йозеф. Так называли Йозефа Вильчека, потому что он был известен не только как универсальный талантливый мошенник, но и как верующий католик. У него не было родственников, но его без труда опознали старшина Штюрикоу, а также хозяйка квартиры, где Вильчек жил. Ее доставили в морг для идентификации. К тому времени, как Йенике позвонил с Ганновершештрассе, чтобы сообщить эту новость, Рат уже давно достал досье из картотеки криминалистического учета и разложил бумаги на осиротевшем письменном столе Эрвина Рёдера. По иронии судьбы это был именно тот кабинет, в который Шарли затянула его пару дней тому назад. Он был не особо большим, но имел существенное преимущество по сравнению с прежним кабинетом Гереона в инспекции Е: это был его личный кабинет. Даже приемная пустовала, так как прежняя секретарша Рёдера тоже взяла отпуск. Вероятно, она печатала для бывшего полицейского его очередное сочинение.
Служба уголовной регистрации сфотографировала Вильчека во всех ракурсах. Тогда странный святой еще носил усы. Очевидно, фотограф забыл сказать ему
