Но всё, как всегда, пошло не по плану. Мамин судебный процесс всё тянулся. Бабушка с дедушкой и адвокатом решили, что выезжать из Казахстана мне пока не стоит. Я бы не сказала, что мне было плохо от этого решения. Я, как обычно, продолжала читать, начала заниматься йогой, много смотрела фильмов, прогуливалась регулярно по набережной. Но я оказалась птицей, запертой в клетке, и периодически я это ощущала почти физически. Мне становилось душно, тяжело было дышать, и я снова плакала, форменная плакса. Я продолжала заниматься английским и рисовала.
Через некоторое время я решила поступать на дизайн. Я твёрдо решила, что нужно уезжать и двигаться дальше. Полное осознание пришло во второй половине зимы. Конечно, бабушка с дедушкой тоже переживали за моё будущее и хотели, чтобы я поступала в казахстанский университет, но дизайна в Казахстане не было, на другие направления я не хотела, а им казалось, что в другие места я не поступлю. Ни в России, ни за рубежом.
Да, за границей мне особо делать было нечего, по уровню не дотягивала совершенно. Бабушке и дедушке казалось, что этот дизайн — подростковая блажь. Никто на нём денег не зарабатывает, да и в художку я не ходила, и великих способностей у меня нет. Но если я и не брала в расчёт рациональные обстоятельства, я всегда учитывала свои желания. Я точно знала, что я задохнусь на других специальностях, а эта виделась мне максимально свободной, и я упёрлась, как бык. Опять было много слёз, мы ссорились.
Но в итоге я убедила их, что мне нужно ехать. Я решила попробовать всё-таки подать документы в Финляндию, сдала IELTS на шесть баллов, туда как раз с таким баллом принимали, и под протекцией Петтери, нашего друга, которому мои бабушка с дедушкой доверяли, уехала погулять на две недели в Финляндию под предлогом поступления. Я знала, что не поступлю, но это был хороший повод вырваться, а на обратном пути вместо того, чтобы делать пересадку в Москве до Казахстана, просто остаться в ней и никуда из неё больше не уезжать, пока не поступлю.
Когда маму депортировали в Казахстан, я уже не смогла с ней переписываться — тут система была другая. Мама передавала записки через адвоката. Если бы моя мама была понаглее и при деньгах, она бы всех подкупила и держала бы в камере мобильный, но она не обладала ни наглостью, ни средствами, и поэтому вела себя по правилам. Таким образом, связь с ней была цензурирована больше обычного. Я не могла с ней поделиться своими переживаниями, которые бы не увидели бабушка с дедушкой и адвокат. У нас с ней всегда были свои секреты, теперь о них было не поговорить. Но в моих стремлениях уехать она меня полностью поддерживала. На самом деле, она в принципе поддерживала меня всегда во всех моих стремлениях. Ну, кроме идеи не ходить в школу.
