Два напряженных месяца судов. По репортажам СМИ вся тюрьма ждет, что меня оправдают и освободят.
Предпоследнее заседание. Молодой прокурор, который внимательно слушал и делал записи все заседания, просит назначить наказание в виде лишения свободы на восемь лет. Я не верю своим ушам. Как такое возможно? После показаний всех свидетелей, ни один из которых не сказал ничего против меня?
В обед я лежу на лавке в камере ожидания. От напряжения не хочется есть. Закрываю глаза. У меня заключительное слово. Надо что-то сказать. Что сказать, чтобы судья не приняла решение прокурора? Это первый суд в моей жизни. Я не знала, что все решено заранее, а суд — только для отвода глаз, лицемерное «соблюдение» процедуры.
Два часа дня. Я поднимаюсь. Конвой зовет в зал. Команда конвоиров за два месяца уже привыкла ко мне, а я к ним. Иду мимо зеркала.
— Думали, я плачу? Нет! Сейчас я им скажу все, что думаю.
— Правильно, — отвечает молодой конвоир.
Я выступаю час или два. В зале много камер. Полная тишина.
Повторяю то, что говорили в течение двухмесячного суда я, адвокат и все допрошенные участники событий 2009 года. Повторяю потому, что мне кажется, что если сказать все главное сейчас, разумный судья не пойдет против логики и явной правды.
Меня назначили председателем Агентства по статистике и поручили провести реформы. Я занималась организацией модернизации статистики. В вопросы, сколько стоят ручки, бумага и другие закупки Агентства, я не вникала — это не моя функция, это функция ответственного секретаря. Я занялась поиском бумаги и типографии только потому, что возникла проблема, которую мне заместители сообщили за полгода до переписи.
В технические вопросы я не вникала. У меня не было на это времени. И для этого были выделены специальные люди — заместитель по переписи и департамент переписи.
Агентство заключило договор с типографией, которая выиграла тендер, получило продукцию — бланки переписи — и оплатило всю сумму по договору.
После того, как деньги ушли из Казначейства на счет типографии, они уже не являются бюджетными, и у Агентства нет полномочий контролировать дальнейшее движение средств. По данным Министерства финансов, у Агентства нет задолженности перед бюджетом, а значит, нет ущерба государству, нет преступления.
Итоги переписи используются всеми министерства для планирования расходов регионов, планирования развития социальной сферы, планирования национальной политики.
Я никуда не сбегала, за границу я выехала по распоряжению руководства. Три года я ждала, когда мне разрешат вернуться в страну.
Я обращаюсь к представителю Агентства по статистике:
— Если суд решит, Агентство откажется от иска и обвинения?
— Да.
Когда на следующий день я попросила адвоката переписать у журналистов мое выступление, ни у одного не оказалось записи.
Когда мы ехали назад в тюрьму, я спросила конвой:
— Как я выступила?
— Я сам готов был заплакать. Может, вас все-таки оправдают, — добавил он.
Чтение приговора через три дня. Адвокат переживает — слишком мало дней взяли для вынесения реального решения, — плохой знак.
Четырнадцатое февраля. В суд меня привозят вечером. Адвокат предупреждает:
— Будьте готовы, в зале вся ваша семья.
— Что?..
— Вы не можете им запретить быть здесь.
Заводят в зал. Зал полон камер, как в первый день суда. Судья задерживается. Камеры щелкают. Уже ждем 10 минут. Меня опять подмывает пошутить и поздравить всех с Днем святого Валентина. Но у всех такие напряженные лица, что я решаю промолчать.
Наконец заходит судья: «Именем… семь лет лишения свободы, с отбыванием наказания в колонии общего режима, с конфискацией лично принадлежащего имущества, с лишением права занимать государственные должности пять лет».
Шок. Журналисты пытаются пробраться ближе:
— Вы согласны с решением суда?
— Нет.
— Вы будете оспаривать?
— Да.
Меня быстро выводят. В камеру ожидания заходит кто-то из начальников правоохранительной системы в форме с погонами и большими звездочками:
— Вы в порядке?
— Да.
Меня привозят назад в тюрьму. Все уже в курсе. Радио всех оповестило. Сочувственно вздыхают.
Семь вечера. Сижу в камере, ничего не могу делать. Плакать тоже не могу. Или продолжается шок, или адвокат хорошо мне внушила до и перед приговором, что даже если будет объявлен расстрел, не должно быть никаких эмоций.
Я тогда отшутилась:
— В нашей стране нет расстрелов.
— Это образно. Никаких эмоций ни при каком приговоре.
В окошке двери появляется голова дежурного постового:
— Вы в порядке?
— Да.
— Точно? — недоверчиво спрашивает он.
— Точно. Не беспокойтесь.
В тюрьме работают нормальные люди. Они могут покричать в коридоре для наведения порядка. Покричать или провести с кем-то беседу — тоже для поддержания режима. Но когда наступают критические ситуации, они ведут себя как обычные люди — переживают, поддерживают.
