Адвокат пишет апелляционную жалобу. Я продолжаю заниматься цигуном и бегать в прогулочной камере размером три на пять метров. Малочисленным камерам положено дышать воздухом в маленьких прогулочных камерах. Все дежурные офицеры уже знают, что я во время прогулки не курю, а бегаю, так что, если есть в наличии прогулочные камеры большего размера, мне открывают дверь и говорят: «Идите, бегайте».
Подавать апелляцию практически бессмысленно. Районный, городской, Верховный суды — все в одной цепочке. Тем не менее, я надеялась.
Всех, приезжающих на ДС (дополнительное расследование), кого сажали со мной, я расспрашивала про лагеря, из которых они прибыли. Во всех лагерях одинаковый режим, установленный правилами, но в каждом лагере есть свои особенности.
Вторая моя соседка рассказала мне подробно про лагерь на востоке страны. Она, смеясь, рассказывала, как по листку учила имена с отчествами всех служащих зоны, но при этом с удовлетворением говорила, что к осужденным служащие тоже обращаются по имени-отчеству, которые напечатаны на нашивке форменной одежды каждого осужденного. Особенностью этой зоны были морозы в 30–40 градусов зимой и сильные ветра круглый год. Она работала в комнате релаксации, где было тепло и относительно спокойно, но с ужасом говорила про климат и ежедневные проверки по нескольку раз в день на улице в любую погоду.
Во время ожидания апелляции ко мне в камеру поселили молодую женщину из южного лагеря. Она уже отбыла там пять лет и очень торопилась вернуться назад, потому что только из лагеря она могла сдать документы на изменение условий содержания. По ее рассказам, южная зона была относительно спокойной, и с теплым климатом легче переносилась. Однако она отмечала, что человек может пережить больше, когда семья рядом: если семья навещает тебя каждый месяц, то ты живешь от свидания до свидания, говорила она.
В Казахстане немного женских лагерей, гораздо больше мужских, но в Астанинскую тюрьму на доследование доставляют женщин со всех лагерей.
Все хвалили лагерь одного из северо-восточных городов, особенно начальницу. Она требовала строгого соблюдения правил, при этом она организовала чистоту и порядок на всех участках лагеря. В столовой отлично кормили, соблюдался весь положенный рацион, включая свежие салаты. Отдельно отмечали ее очень корректное отношение к осужденным: она знала каждого.
Центральную зону все боялись. Не только за суровый климат, но также и потому, что это была основная зона, где отбывали приговор осужденные не один раз. На этапах я встретила несколько человек из этого лагеря, они рассказывали, что трудно, но и в этом лагере люди — это тоже люди.
После всех этих рассказов я решила, что если апелляционная коллегия меня не освободит, я напишу заявление на южную зону. Законные основания у меня имелись. По правилам, лагерь отбывания наказания определяется по месту жительства осужденного. Мое жилье — двухкомнатная небольшая квартира, на которую был наложен арест — находилась в южной столице. Квартира не была продана судебным исполнителем, потому что была в ипотеке, и по закону банк имел первоочередное право на квартиру. Ипотеку в мое отсутствие выплачивал папа, но квартира была зарегистрирована на меня.
Заседание апелляционного суда снова прошло в открытом режиме в присутствии прессы.
Мы договорились с адвокатом, что первой буду выступать я. Мне казалось, я лучше смогу донести до судьи всю абсурдность обвинения.
Беру бланк Переписи, показываю его судье и прессе. Это же очевидно — высокачественные бланки для обработки сканером: твердая бумага, три языка (русский, казахский, английский), семь цветов, сплошная нумерация, защитный штрихкод. Это бланк никак не может стоить три тенге.
Показываю бланк Центральной избирательной комиссии — черно-белый, на тонком листе, заполняемость 1/3 листа. Цена 18 тенге.
Фирменные бланки министерств и ведомств — белая бумага, сверху герб, адрес и телефон. Цены — 14–18 тенге.
После меня вступает адвокат. Снова подробно рассказывает хронологию событий и логику. Состава преступления нет. «Оспариваем приговор суда в полном объеме ввиду незаконности и необоснованности, односторонности и неполноты судебного следствия, несоответствия выводов суда фактическим обстоятельствам дела, существенного нарушения требований уголовно-процессуального закона как в период следствия, так и в суде, неправильном применении Уголовного законодательства».
Наши выступления не имеют значения. Решение давно принято.
Ничего не поменялось. Судья только сняла арест с четверти моей доли в квартире родителей, что, однако, не помешало судебному исполнителю выставить эту долю на торги, и моему папе пришлось выкупать самому мою долю, оставшуюся еще с советских времен. У нашей семьи нет никакой дорогой недвижимости, драгоценностей, но даже эти две квартиры мы не побеспокоились спасти, потому что были абсолютно уверены в моей невиновности и в том, что суд меня оправдает.
