Конечно, в лагерях подавляющее большинство тех, кто совершил преступление. Но все равно трудно не жалеть женщин, девушек, девочек… Возможно потому, что я в основном общалась с теми, кто искренне раскаивался и точно не нуждался в многолетнем пребывании в лагере.
Может, они не говорят в рассказах всей правды. Но эта плотненькая хорошенькая спортсменка только начала жить. В свои 17 лет она уже добилась спортивных результатов. Она говорит, что большинство казахстанских спортсменов — выходцы из деревень. Это понятно — дети в деревнях живут на свежем воздухе, едят натуральную еду и много занимаются физическим трудом, так что они уже по своей природе сильнее городских. Тренеры собирают деревенских спортсменов и обучают мастерству в спортивных школах в городах.
В мечтах Зарины строить спортивные школы в деревнях Южного Казахстана. Но не только спортивные школы, она хочет строить дома для бездомных детей.
Такие планы трудно реализовать даже тем, кто на свободе. Заключенным после освобождения трудно устроиться на наемную работу, не говоря уже об организации своего дела. Но у тех, кто прошел трудности и не сломался, закаляется характер.
У Зарины особо тяжкая статья. Но в лагере она осознала свои ценности — семья и спорт, и мне очень хочется, чтобы ее освободили.
Такие девочки, как Зарина и Айнур — сильные, смелые, с характером, молодые, они смогут осуществить все, что задумали.
Саша — неординарная личность. За справедливость она готова идти до конца. Смелость ее похожа на мальчишескую. Планов — миллион. Она хочет жить и с мамой, и с бабушкой, и с дедушкой, причем в разных городах и даже странах.
За непоседливость ее считали несерьезной. Чтобы доказать, что у нее «руки растут, откуда надо» (по ее же выражению), она научилась красиво вязать и навязала носков и следиков своей маме и бабушке, нарисовала кучу рисунков, часть из которых составили ежемесячный настенный календарь, и сшила разнообразные занавески для всех комнат первого этажа.
Главной ее проблемой является перфекционизм. Правда, сама Саша не считает это проблемой. Когда внутри нее набирает силу конфликт, она выходит гулять со мной от забора до забора и успокаивается.
Это тоже представитель той категории девушек, которые считают, что хорошо, что они попали в тюрьму, а не куда-нибудь похуже. Но, отсидев год, они считают, что этого достаточно, они все осознали, и надо вернуть их домой.
Я не могу судить обо всех. Но те, кого я встретила за свое долгое путешествие по местам лишения свободы, точно не нуждаются в десятилетнем пребывании в лагерях. Сроки настолько большие, что, попав в лагерь подростками, эти девочки выйдут женщинами среднего возраста, с меньшими возможностями получить хорошее образование, выйти замуж, родить детей. В лагерях есть и школы, и профессиональные училища, но это не научит их жить нормальной жизнью. Это все равно дети. Они очень страдают в лагерях. Им очень не хватает материнской ласки и заботы.
Когда я видела, что кому-то становится невыносимо плохо, после отбоя, уже в темноте я садилась на кровать к девочкам, клала руки на их плечи и пела им песни из моего детства и юности.
Первый раз я сделала это после конфликта с Машей. Я не знала, как она отреагирует. После первой песни я собиралась потихоньку встать, но неожиданно раздался Машин голос: «Можно еще?». Тут же остальные зашептали: «Еще, еще». В этот раз я спела три песни. В последующие разы я пела не меньше двух песен.
Я могла заботиться понемногу о каждой девочке, но я не могла заменить им маму, мама у каждого своя.
От замкнутого пространства, невозможности побыть в одиночестве, от переживаний за себя и свою семью, люди в местах лишения свободы становятся очень чувствительными. Любое неосторожное слово может их обидеть настолько, что они могут даже подраться.
Всем, кто удивлялся моему спокойствию и просил совета, как этого достичь, я рекомендовала много ходить на свежем воздухе и медитировать.
Девочки, девчонки — это переходный возраст, океан энергии, который некуда в лагере выплеснуть. Поэтому, если кто-то из моих девочек чувствовал, что скоро «взорвется», то торопился поговорить со мной, чтобы успокоиться.
Особо эмоциональная была у нас Саша. Она резко реагировала на любую несправедливость, а грубить администрации нельзя.
— Саша, — говорила я ей, — если начинаешь нервничать, ничего не говори, сядь на лавочку, соедини средние и большие пальцы рук и тяни звук «Ом…м».
— Хорошо, — Саша почти всегда со мной соглашалась.
Как-то в субботу в обед она пришла ко мне: «Мне надо успокоиться».
Было лето: тепло и хорошо на улице.
— Идем на лавочку, будем медитировать вместе.
Сели мы вдвоем на лавочку, скрестили пальцы, закрыли глаза.
— Давайте «Ом» про себя, — говорит Саша.
— Хорошо. Про себя.
Сидим.
Через несколько минут со второго этажа по уличной лестнице спускается воспитатель девочек, которая в субботу работает до обеда и теперь направляется домой.
— Что это вы тут делаете?
Мы открываем глаза.
— Медитируем.
— Давайте и я с вами. Мне тоже надо.
