— …берем от веры самое легкое, звонкое — молитву, образок, крестик золотой, церковь на взгорочке, а вот не грешить… Это же трудно, да что говорить, невозможно. Языком чтим, не сердцем. Уверенно лжем, бездумно. Крадем, может, первый раз только, в юности, задрожим от ужаса содеянного — но потом, оглядевшись, понимаем, что все в порядке, никто ничего. С притворной горечью усмехаемся потом на вопросы детей: мир так устроен, все грешат. При этом веруем, думаем, что веруем! Не замечаем этой несуразицы. И только страх наказания может остановить. Закон, не совесть… В редкие минуты прозрения содрогаемся, плачем, но потом опять грешим: авось проскочим, не заметит он, и вроде его же и нет…
— …я вот маленький был, и уже тогда, лет в десять-двенадцать, осознал величие, уникальность жизни. И испугался, что она так стремительно, необратимо утекает куда-то каждый день. Сквозь меня, из меня. И не объяснить никому, ни рассказать. Родителям, бабушке. Не сформулировать даже. Мне все время хотелось ее остановить, спрятаться где-нибудь в кустах, в яме, посидеть одному, невидимкой, чтобы не искали, не беспокоились. Подумать о том, что же, в сущности, происходит. Все обдумать, чтобы не наделать ошибок. Я боялся с этим не справиться. Боялся набело жить. Как если бы автомат Калашникова попал к людоеду из племени мумба-юмба. Он проводит черной рукой по гладкому стволу. Понимает, что это нечто грозное и великое, но не знает, как этим пользоваться. Чувствует, что может взорвать все на хрен, испортить, убить…
— Маша Калашникова была не такой надежной, как автомат, но такой же безотказной…
— …разумом помутился. И уже слова Божьи “ты господствуй над ним” понимает иначе! Что они не о грехе, не о господстве над грехом, не о власти над ним, чтобы не допустить чего, а о господстве над Авелем, над его праведностью! Бог не принял его жертву, она была мала. Значит, надо усилить ее кровью, Авеля туда же, к колосьям и овцам. А переступить через брата может кто? Только сверхсильный, титан, спаситель. Тот, кто вернет людям потерянный рай. Как мечтает его мать.
— Тише, тише, — просил Митя.
Старик распалился, шипел как уголь:
— …сделал так, чтобы никто не мог убить Каина, чтобы маялся он всегда, долго, скитальцем и изгнанником, чтобы поняли все, что нет, не бывает жизни после смерти. Жизни для того, кто убил…
Важенка положила подушку на ухо.
Ночью Гуськов проснулся от жары. Это проводница перестаралась, так как с вечера жаловались, что в вагоне дует, просили подтопить. Подтопила. Он скинул простыню, ногами умял ее к стенке купе.
Пересохло в горле, на столе дребезжали стаканы в подстаканниках. Гуськов спрыгнул со второго яруса, вышел в коридор за водой. К титану не притронуться, жаром от него. Служебное заперто. Гуськов выматерился, кое-как попил в туалете из-под крана — в жменю набирал. Помочился с закрытыми глазами, балансируя. Старался удержаться, когда разогнавшийся скорый бросало из стороны в сторону.
В купе вчерашняя девчонка свесилась вниз со своей полки, пить попросила. Парень сразу сел, кивнул, ища ногами шлепанцы.
— Нет там ничего, не ходи. Кипяток в титане. А у проводницы заперто. Спят все, — Гуськов, чертыхаясь, полез на свою полку.
Парочка не понравилась Гуськову. Неуважительные, факт. Все в фирме, сытые, гладкие какие-то, сразу видно, не у него на заводе вкалывают.
Этот старикашка-конструктор, или кто он там, завел вон свою шарманку, они ему разве что в рот не смотрели, а Гуськов анекдот рассказывать начал, эта малявка симпотная сразу спать наверх чиркнула. Конечно, кто он для них, неуч, дубье необразованное.
А что до старика и истории, то херня это все — стояк у него кончился, вот и стал заботливым, святости нанесло. Известное дело.
Парень-то еще ничего вроде, улыбается, а девчонка — шилохвостка стервозная. Когда наедине остались, — Митя этот вышел стаканы для водки ополоснуть — Гуськов поинтересовался, что, мол, на футболке у нее написано, не по-нашему. Так она глаза закатила, колбасу резать бросила и молча так в него вперилась — типа отвали. Гуськову вдруг сделалось обидно: что такого-то спросил! А пацан вернулся, ее как подменили. Ой, я сама толком не знаю, по-моему, так группа называется! Сразу не сказать?
Гуськов задремал, но спал чутко, как бы в ожидании, что дверь снова вот-вот загрохочет. Слышал сквозь сон, как вернулся Митя.
— Ой, спасибо. Ты так долго, где ты был? Холодная! Откуда холодная?
— Из титана. Я стоял в тамбуре, ждал, чтобы остыло.
