Во дворе дома на Планицас 1 стоял большой сарай, который приспособили под скотобойню. Вечером я часто заходил туда и смотрел на коров, которых привозили на убой. Было их безумно жалко. Я подолгу смотрел на них, а они на меня. Они плакали! Да. Коровы умеют плакать…
В доме на первом этаже был небольшой колбасный цех. Колбасы делались в цехе, а коптились во дворе. В послевоенное время производство было примитивным, всё делалось вручную.
Развозили колбасы в магазины на телеге, оббитой листовым алюминием. На высоких бортах были палки с подвешенными на них кругами колбасы. Все действия по вывозу колбасы в магазин были под нашим неусыпным детским контролем. Мы жили в этом дворе и считали себя «причастными» к производству.
Иногда путём многоходовых комбинаций и ухищрений удавалось «увести» из-под носа возчика целый круг колбасы! Это был праздник. После «праздника», как правило, следовало наказание.
Жили мы после войны бедно – работала только мама. Зарплата у мамы была маленькая – шестьсот самых старых рублей. Помню ответ бабушки на моё вечное «бабушка, купи». Звучал он так: «Купишей не хватает». И ещё мне нравилась наша с бабушкой игра, когда я искал спрятанные сладости. На мой вопрос «А где…?» она всегда отвечала: «Ищи, как хлеб ищешь!» И мы, послевоенные дети, искали. Часто это было за гранью закона!
Вся наша дворовая жизнь проходила в «войнушках» за контроль территорий. Воевали в основном с латышскими мальчишками. Они отличались от нас прежде всего своей ментальностью, поведенческим стилем, какой-то интеллигентной сдержанностью, пассивностью. Мы были чужими в этой стране уже тогда, а они – дома.
Решали мы взаимную неприязнь кулаками. Зачинщиками драк всегда были мы. Драками это можно было назвать с великой натяжкой. Дрались мы, они убегали. Настоящие драки, до разбитых носов и рваных ран, были между собой в борьбе за иерархию лидерства. Латышские сверстники были для нас врагами. Да и понятно – только что закончилась война со всей её пагубной, разрушающей психику идеологией.
В городе было много военных и истребительных батальонов, которые вылавливали остатки немецких подразделений и местных националистов, не сдавшихся в плен после капитуляции и продолжавших сопротивляться. Война закончена, все разъехались по домам, а для истребительных батальонов опять шла война, теперь уже с бандитами. Отчетливо помню такой эпизод.
Дом на Планицас 1. На кухне солдаты кормят нас кашей из своих котелков. Во дворе лает собака. Автомат – в окно. Короткая очередь. Визг собаки. Кровавый след во дворе. Мы, мальчишки, плачем. Потом бабушка долго объясняла нам возможные причины такого поступка. Война измотала всех! За спиной каждого бойца тысячи дней в окопах, бои, смерти товарищей. А дома их ждут семьи… Похоронили мы собаку на огородах.
Сейчас, когда на каждом шагу слышно «оккупант», когда национализм возведён в политический ранг, когда русские подвергаются гонениям, когда национальность является поводом для ущемления человеческих прав, когда пытаются запретить русский язык, русские книги, русские телеканалы, когда запреты на русскость становятся политическим трендом, я начинаю лучше понимать этого солдата.
Напротив дома находилось старое заброшенное немецкое кладбище. Рядом, в доме, который когда-то принадлежал кладбищенскому смотрителю, жила семья Шеффов. Семья была большая. Детей было мал-мала-меньше. Дорога домой проходила вдоль кладбища. В лунные вечера над кладбищенским забором вдруг поднималось что-то высокое, белое. Это «белое» двигалось вдоль забора со страшным хохотом. Из нашего окна это было и слышно, и видно. «Нечистая сила», – говорила бабушка и крестилась. Я ещё долго боялся ходить через кладбище.
Среди нас ходила легенда об одной могиле и памятнике на ней. Памятник был выполнен в виде ствола дерева с обрубленными сучьями, вокруг которого была обвита змея. Рассказывали, что когда гроб опускали могилу, вокруг него обвилась змея и теперь каждый вечер она выползает из-под земли. Этого кладбища в Кулдиге давно нет. На его месте разбили парк, но этот памятник со змеёй стоит и сегодня. Как оказалось, это был памятник кулдигскому аптекарю.
В первые послевоенные годы мама летом часто отправляла меня на хутор в Снепеле. Мне там нравилось. У меня был круг своих обязанностей по хозяйству. Принести дрова, воду, сходить в погреб, принести картошку, варенье, соленья. Погреб был огромным. Сферические своды сделаны из красного кирпича с металлическими балками. Помню, как с трофейным фонариком с меняющимися светофильтрами спускался по металлической лестнице вниз. В погребе в моём воображении разыгрывались разные приключения, которые заканчивались очередной дегустацией каких-то вкусностей.
Помню глубокий колодец во дворе, с которым я разговаривал и который отвечал мне эхом.