В отдельных случаях звучал более колоритный призыв. Ты изолирован от этой грохочущей какофонии звуков, пропитанной специфическим запахом «жареной» листовой стали, сварочной маской. Ты в рабочем процессе. Окружающий тебя мир воспринимаешь и слышишь через голоса монтажников, которые подают команды крановщикам на абсолютно понятном во все времена и годы языке. Особенно колоритно это звучит, когда происходит совместная работа крановщика и монтажника, требующая особой виртуозности.
Звучит: «Майна… Вира… Левее … Стоп …» и масса прилагательных… Есть в терминологии этого векового сленга несколько определяющих слов, при помощи которых можно выразить весь технологический процесс или любое другое действо, его динамику, ошибки и наконец, завершение. И ты, дабы не быть белой вороной, быстро втягиваешься в эту лингвистическую игру. Весь дальнейший производственный день проходит под знаком замены общепринятых глаголов и имён существительных на ненормативные, живущие с русским мужиком и в радости, и в горе. Кратко, понятно и никаких лишних эмоциональных затрат!
Я служил на флоте. Исконно флот дружит с крепким словечком. Самыми крутыми матерщинниками считаются подводники. Можно минуту, а то и две, вести монолог, слушать или отдавать команду, суть которой укладывается в одно слово. Остальные – мат. Да и не просто мат, а виртуозный, измеряемый почему-то этажами!
Вот так опираясь на заповеди строителя коммунизма и «производственный фольклор», мы и выдавали на-гора производственный план. Прошли годы, и сегодня я беру в руки держатель с электродом, надеваю маску и оказываюсь один на один с памятью тех добрых лет! Руки помнят, а когда возникает необходимость, вспоминается «производственный фольклор». И когда пару лет назад в гавани я, лёжа на понтонах, варил вертикалку, я удивился сам себе.
Подъём! Трамвай! Столовая! Цех! Столовая! Трамвай! Общага! Отбой! Один выходной, который не успевал начаться, как уже снова на работу.
Обо всем этом я думал на своём сварочном посту. Процесс сварки длительный. Ты изолирован от внешнего мира сварочной маской, рука работает в автоматическом режиме. И ты думаешь, меняя ход мыслей в любом направлении в зависимости от настроения. И лишь замена сгоревшего электрода возвращает тебя в реальность. Заменил. И ты опять где-то там, в своих мыслях гуляешь по просторам своих фантазий, мыслей, памяти.
И всё мне нравилось в моей новой жизни. Провинциальная скованность уходила. Приходило понимание, что мир детства, прекрасный и беззаботный ушёл и остался там, в милой моему сердцу Кулдиге, на реке Венте, огородах, дворах, в стенах моего дома.
Шло последнее лето моих рабочих университетов. Вспоминаю те годы с благодарностью судьбе. Это была школа моего становления.
В нашем общежитии по улице Ропажу 26 вдруг зашумело, загудело, забурлило. В общежитие заселилась большая группа молодых специалистов из Харьковского транспортного института и Ленинградского института инженеров железнодорожного транспорта. Это была доселе невиданная прослойка в рабочей общаге, и называли мы её – белая кость.
Наши коридоры «зазвучали» по-другому! Какая-то новая тональность, новый настрой чувствовался во всём. В двух комнатах на нашем этаже поселились девочки и не просто девочки, а девочки с высшим образованием – инженеры-конструкторы. До этого у нас в одной комнате жили две семейные пары, то бишь, понимай, было две девочки.
Жили семейные так: комната делилась шкафом на две половинки, от стенки до стенки натягивалась шторка. Мне тоже пришлось пожить так – молодая семейная пара и я за шкафом.
Случилось это после очередной Республиканской спартакиады в Кандаве. Во время игры в баскетбол в прыжке меня подрубили и в падении я повредил левую ногу. Колено не сгибалось. На следующий день привезли в травминститут на улице Дунтес.
Светило хирургии тех времен – профессор Лишневский и его ученик доктор Рундс, впоследствии директор института Травматологии и ортопедии, после осмотра ноги определили – разрыв мениска. Нужна операция. Ныне эта операция смехотворна. Тогда же я должен был дать расписку, что согласен на случай, если функция сгибания ноги будет неполной.
Операцию делали под местным наркозом. Укол в какой-то позвонок и – ноги не чувствую. Лежу на операционном столе. Передо мной экран, ничего не вижу, только чувствую прикосновения. Очевидно, что что-то пошло не так. Операция затягивалась. Появились болевые ощущения, они становились нестерпимыми. Позади операционного стола стояла медсестричка и успокаивала меня как могла. От боли я сжимал её руки. На следующий день она показала мне их. На запястьях были синяки.