Замятин. — Меня больше всего в этой мистике водка потрясла!
Мы условились с Алексеем Михайловичем, что он будет мне позировать.
Он любит «ИЗО»! (Тогда такое слово-урод появилось, или «ИЗОБРАЗ»).
Детскую душу имел и рыцарскую, не испугался «изобраза». Не справлялся, хороший я художник или нехороший!
У современных интеллигентов только два деления на шкале имеются! Других градаций нет!
Не испугался неизвестного художника.
Я пришел к нему днем со своими причиндалами, с орудиями производства, с бумагой XVIII века, вырванной из консисторских книг в Архиепископских палатах! Другой бумаги не было!
Рыхлая, тряпичная, некоторые листы с орлом — водяной знак!
Посередине комнаты-столовой (я уже пил чай в этой комнате) — между столом и стеной сидел Юрий Верховский.
Ремизов подстригал величественную гриву и бороду поэта-Зевса!
Всё честь честью: и простыня на плечах, колом стоящая, как риза, и застывшая торжественность клиента!
Мистический акт «подстрижения» бороды!
Алексей Михайлович бегал кругом, высоко над своей головой поднимал ножницы и немилосердно ими щелкал и звякал!
Это было уже скорее исполнение музыкальным инструментом гимна Торжества, чем очищение ножей от прилипших к ним волосинок! Он отбегал в сторону, как взыскательный скульптор, чтобы полюбоваться удачным лепком глины! Делал уморительные гримасы, молча подмигивал мне, как бы говоря: «Терпение, терпение… что еще будет!»
Иногда его жесты напоминали фигурки Калло — пляшущие и танцующие с некоторой выделанностью, «по-нарочному». Кажется, есть такой шутник-цырюльник весьма зловещий в «Элексире Сатаны» Гофмана.
Впереди борода была острижена вполне художественно, — с приближением к уникальной бороде Люция Вера, впрочем, у сего императора борода была завита!
Не мог же завивать свою бороду российский интеллигент чеховской эпохи, вступивший в эру Октября! Красиво-прилично, с чувством меры — и только!
Однако сзади природные верховские локоны Лаокоона были подстрижены в новаторском стиле кубофутуристов, с применением каких-то клиньев! Клоков! Выстригов!
— Да, да! — восклицает Ремизов. — Так!.. Так!.. Это теперь модно, современно! Сам Пикассо так не подстрижет! Автор портрета в серозеленых углах!.. Эх!.. Нет у меня зеленой краски, а то бы чуть-чуть в волосы прибавить!
Но тут Верховский потерял свою торжественность, схватил зеркало, стал разглядывать кубоуглы и кубовырезы… и прекратил подстрижку!
Вскоре я стал рисовать!
Верховский, как человек очень деликатный, ушел. Серафимы Павловны тоже не было.
Мы остались вдвоем.
Все художники, рисовавшие или писавшие Ремизова, так сказать, включались в заданную игру и поддакивали ему, подтверждая его «сценарий». Ремизов — недотыкомка. Ремизов — домовой, спрятавшийся за темный уступ печки! Чудила! Чурындыла!
Недостаток всех русских портретов «начала века» — некое воплощение в портрете роли, которую придумывал для своей модели режиссер-художник.
Все наблюдения над моделью-человеком подлаживались, кривились, подстругивались, и просто часть из них приносилась в жертву, лишь бы воплотить в живописи продуманную для портретируемого «роль».
«Станиславщина» заполонила всю культуру! В особенности московскую! Все стали такими умными! Шекспиры!
Станиславский просто съел, заржавил, исплесневел Серова! А ведь какое дарование!
Все портреты в «ролях»: Гиршман деньги достает из кармана. Мадам Гиршман жеманничает и пальчик изнеженный выставляет!
Господин Деньжатин, госпожа Нежнятина — персонажи комедий XVIII века!
С Ремизовым совсем легко! Сам художник свою «роль» подсказывает, художнику Шекспиру! Недотыкомки-чудилы!
Так его изобразил Бакст, тот самый:
Суровый Бакст не признавал советов!
Можно сомневаться в эффектнейшем портрете Дягилева!
Бурцев… ерник, забияка. Такой ли он был ерник-дерник! Елгач-щеглач!
А может, крепче его выразил Щербов? Губошлепная баба, блудная и пакостная? Да! Думается, что он и был такой! А насчет «вкуса», от природы «глаз имеет», — ну так он показал себя в последние годы жизни… оказалось, что от природы безвкусен, безвкусен где-то в своих «недрах», в глубинах!
После этой «станиславщины» какими прекрасными кажутся портреты Давида и его сына Энгра и внука — Дега! Сидит человек на стуле — и всё!
Позирование интеллектуального человека — вещь особая. Просто — «человек-гражданин», тот обычно засыпает и клюет носом!
Человек интеллектуальный остается сам с собою, — и вот… Так скоро сошла с Алексея Михайловича маска волшебника-колдуна! Перепея-Ерепея! Кикиморы, Домового и Магистра «Ордена Обезьяньей палаты»!
Не прошло и пяти минут, как все эти маски слетели с лица! И ясно проступили в нем какая-то горечь, печаль, душевная боль… — и нежность!
Вот тебе и ПЕРЕПЕЙ!
Оказалось, что единственным художником в России, который имел самостоятельность не обратить внимания на «роли» и на «гримы-гримасы», а почувствовать просто характер, формы этого своеобразного лица, строение черепа, характер всех форм, был я!
Я иду вдоль решетки Фонтанки, где-то около цирка. Прекрасный вечер начала или середины августа.
