Сердце Артура колотилось все быстрее, дыхание все больше учащалось, вдруг дико захотелось помочиться, а все тело неожиданно так ослабело, что казалось: отнялось совсем, как у полного паралитика, – на мгновение Артур испугался, что его действительно сейчас парализует. Паника сковала все тело и мозг и грозила отнять сознание, все нарастала и нарастала, пока не выплеснулась в диком, болезненном мычании, – и тут же все кровь ударила в голову, в лицо. Щеки запылали, но дышать стало чуть легче, и тело вновь начало ощущаться, хотя бы частично. Теперь он старался дышать реже и глубже, чтобы хоть как-то погасить страх – сознание прояснилось, перспектива обморока или непроизвольного сокращения мочевого пузыря отодвинулась.
Так вот ты какая, паническая атака, ошарашенно подумал Артур, когда к нему вернулась способность соображать. Лицо по-прежнему горело, но на лбу выступил холодный пот. Дышать было трудно, но терпимо, и сердце уже не норовило разорваться. Однако веревки, стягивавшие тело, ярко подчеркивали дыхание и сердцебиение – Артур понял, что его реакция отлично видна Сайто. Тем не менее, тот воспринимал Артуровы трепыхания и судороги как нечто естественное.
Они молчали, и все так же по комнате текла медитативная музыка, и Сайто почти не шевелился, а на Артура накатило резкое расслабление – реакция на только что прошедшую панику. Его захватила почти что эйфория, словно огромная волна обрушилась на него и сбила с ног. Теперь он чувствовал каждую клетку своего тела, каждый его изгиб, еще острее ощущал стыд своей позы, и это было почти… почти возбуждающе. Тело было напряжено и одновременно расслаблено – он настолько потерял над ним контроль, что полностью отдался связывавшим его веревкам, и это очень походило на тотальное облегчение. Он больше не нес никакой ответственности за ситуацию, даже за капризы своего тела. Его отдали, как ягненка на заклание, а какой спрос с ягненка? Теперь он лежал на алтаре, стреноженный, и ему оставалось только ждать своей участи.
Ждать. Своей. Участи.
Артур почувствовал, как член его дернулся только при одной этой мысли. Веревки теперь казались не только ограничивающими, они казались чем-то пугающе эротическим, и в особо чувствительных местах натирали вполне определенным образом. О них даже хотелось потереться. И ноющая легкая боль в руках и ногах, в мышцах бедер и предплечий – тоже носила привкус какой-то странной, тягучей истомы.
Артур вдруг представил себя жертвой волшебного дракона, распятым на камне в запретном лесу.
Вот он привязан, лежит и ждет, пока дракон прилетит – темный, ужасный, могущественный, и сделает с ним что-то… что-то такое, от чего дыхание учащается, а яйца и задница поджимаются в предвкушении. Может быть, острота положения как раз в том, что неизвестно, что именно сделает с ним дракон? Как будет терзать его? Каким окажется само это чудовище, бьющее над распростертым телом золотыми крыльями? Будут ли впиваться в это тело огромные кривые когти, будет ли монстр обжигать пламенем из пасти, скользить по доступной коже горячей и влажной алой чешуей? Прикоснется ли раздвоенным ядовитым языком к самым чувствительным, самым запретным точкам, и каким будет это прикосновение – обжигающим, парализующим, невыносимым, сладостным? И, самое главное, на что будет похож его член, когда все-таки войдет в жертву? Раскаленным, огромным, похожим на копье? Смертоносным? Артур уже представлял, как будет кричать при этом вторжении, как извиваться, как умолять, но он ждал этого, ждал, жаждал, не мог дождаться! И, в нетерпении, измученный ожиданием, он услышал, точно со стороны, собственный стон, и увидел, как его тело извивается на камне, в путах, под склонившейся тенью.
– Ты уже готов, – удовлетворенно и глухо сказал дракон, и Артур почувствовал, как его колени разводят еще шире и как настойчиво втискивается в него наконец прибывшее, невидимое для него чудовище – чем-то действительно горячим и огромным, так что его словно разрывает там, внизу, – и потом двигается широко, с огромной амплитудой, как маятник, и тело Артура двигается в унисон взад-вперед. И это длится, и длится, и длится, и Артур кричит пересохшим горлом, вырывает из себя скрежещущие крики, и удивляется, как еще не умер, и не может не кричать, потому что жжет везде, и он полностью отдан во власть, уже не помнит кому, помнит только, что он уже не человек, а кусок плоти, которым кто-то чужой удовлетворяет свою похоть…
И на этой безумной мысли Артур сжался и кончил, разбрызгивая сперму так, что поймал ее собственным ртом.
– Ты невероятный, – чуть задыхаясь, сказал дракон, и чуть погодя с Артура сняли повязку.
Тотчас же словно бы в горло хлынул свежий воздух, и Артур очумевшими глазами заозирался, узнавая комнату с желтыми в алое ширмами, и огромную кровать, и закрытые коричневыми жалюзи окна, и алую лампу на столе, и кресло, и веревки, стягивавшие его запястья, плечи, колени, лодыжки, и бронзовое лицо полузнакомого японца над собой – уже не такое невозмутимое, как раньше.
