На следующее утро земля затвердела от заморозков. Небо опустилось, солнце потеряло решительность. Хокан знал, что поселенцы предпочитают для путешествия теплое время года, а значит, тропа скоро обезлюдеет. Пора было поворачивать на север и восполнить запасы до конца поездки, пока не настала зима. Он не торопился, надеясь по пути восстановить силы и ясность ума. Холодный воздух прорезал голову насквозь. Каждый вечер он как следует ужинал, старался держаться в тепле и хорошенько высыпаться. Отправлялся на заре, всегда — неспешным шагом, щадя животных. Когда он ожидал их меньше всего, его с ошеломительной яркостью накрывали, словно бесшумные взрывы, картины резни, истирая материальную действительность вокруг, — он часто ловил себя на том, что повторяет события того дня (то он просто едет на коне, а то внезапно потрясает невидимым ножом, или закрывает глаза тыльной стороной ладони, или вскрикивает, или пригибается). Хотя гул, постоянная вибрация, не оставляющие его со времен расставания с караваном, никуда не делись, теперь это хотя бы не мешало мыслить и слышать самого себя.
Неизвестно, как долго он пробыл в одиночестве: долгие периоды отсутствия, дни под воздействием снадобья и общее безразличие к окружению делали любые подсчеты напрасными. Но воздух остыл, а дни укоротились, и потому он решил, что блуждает уже несколько недель. Он ускорил шаг, чтобы не упустить на тропе последних отстающих, пока заморозки не ударили по-настоящему, и уже через несколько дней разглядел прерывистую линию куцего каравана. Он медленно приблизился и какое-то время ехал вдоль фургонов, держась на расстоянии в несколько сотен шагов. Обоз был не так населен, и, в отличие от прежних, месяцы назад, между партиями хватало промежутков. Дав поселенцам время разглядеть, что он один и безобиден, Хокан повернул к тропе. Он уже привык к тому, как себя ведут при виде незнакомца на равнинах. Знал и о впечатлении, производимом его нарядом, а прежде всего — ростом. Впрочем, на сей раз что-то изменилось. Обычное изумление пронизывалось узнаванием. Они смотрели на него с тем особым прищуром, с которым стараются разглядеть прошлое, словно находили его смутно знакомым, но не могли вспомнить откуда. Между тем одни кучковались с лопатами и топорами. Другие брали ружья. Женщины собирали детей. Вооруженные поселенцы сели на коней и выехали навстречу Хокану. При их приближении он поднял руки и сделал на гнедом круг, чтобы показать, что он безоружен. Они остановились на почтительном расстоянии друг от друга.
— Ты Ястреб? — спросил один.
И после этой пары слов мир перевернулся. Как это возможно? Откуда эти люди в глуши знают его имя? Разряд удивления защекотал кожу изнутри и пропал, уступив место ужасному осознанию. Быть может, история о его делах дошла от партии Джарвиса до тропы, а там передавалась от фургона к фургону. Правда страшна сама по себе, но кто знает, как ее вдобавок исковеркали в пути? Он не знал, как отвечать. Лгать проку не было — слишком уж примечательна его внешность.
— Хокан, — ответил он. — Я Хокан.
— Точно, Ястреб, — заявил кто-то. — Это ты их всех убил.
Хокан опустил глаза. Впервые со времен резни он почувствовал что-то кроме боли и вины. Стыд. Он бы променял свою му́ку на стыд чуть ли не с облегчением, если бы унижение не жгло так больно. Пристыженный, опозоренный, грязный. Замаранный в чужих глазах.
— Нам не нужны неприятности, — сказал один дрожащим голосом.
— О чем ты? Он же герой! — отозвался кто-то уверенней. — Там могли быть наши дочери!
Последовал горячий, но тихий спор. Хокан уставился в землю. Голый и грязный. Не смея поднять глаз, он развернул коня, коснулся его и, с ослом на привязи, тронулся кентером прочь. Немного погодя его нагнал небольшой отряд. Все остановились. Горящее лицо Хокана так и не поднималось. Они оставили возле его коня несколько мешков с припасами, поблагодарили за то, что избавил от злодеев, пожелали удачи и вернулись к своим семьям.
