У него было всего несколько одеял, чтобы закутаться поверх сшитого индейцами наряда, и вскоре шкуры стали не менее ценными, чем мясо. Большая часть зверей мигрировала на юг или впала в спячку, но по округе еще бродили кое-какие собаки, грызуны и кошки с глазами, выпуклыми от голода и отчаяния. Так он поймал в западню своих первых барсуков и крыс. Раздавленных тяжелым камнем в мешанину шерсти и мяса зверей поменьше — основную часть его улова — было трудно свежевать и невозможно есть. Однажды, выбросив особенно пострадавшего кролика, он вспомнил об отцовском клее. Несколько раз в году отец собирал дохлятину (большей частью мышей и зайцев, наловленных в силки вокруг дома, хотя однажды нашел в лесу гниющую тушу оленя), скоблил их шкуры и пару дней варил эту стружку вместе с костями, хвостами и связками, вливая как можно меньше воды, пока не получал вязкий сироп, напоминавший резину. Затем он вылавливал оттуда кости и пользовался этой пастой для мелкой починки. Однажды, особенно довольный результатом, он на спор предложил Лайнусу разделить две склеенные его варевом доски. Лайнус — гордый, что с ним обращаются как со взрослым, а главное, рвавшийся показать силу, — схватил доски и без видимых усилий разодрал. Да так быстро, что не успел даже выдохнуть воздух, набранный полной грудью. Опомнившись, Лайнус гордо улыбнулся, но тут увидел лицо отца. Тот велел мальчикам прибраться, развернулся и ушел. Может, клей не годился для дерева, но Хокан решил ловить на него мелкую дичь. Главным препятствием для создания пасты было то, что все это время придется поддерживать огонь, — и препятствием не столько из-за скудных запасов хвороста и сильного ветра, сколько из-за растущих шансов быть замеченным. Собрав за следующие дни топливо, он сообразил ширму из одеял и брезента, скрывавших свечение в ночи и заодно защищавших огонь от ветра. Проварив ошметки и огрызки измельченной добычи почти два дня, он вылил клей на промасленную ткань, а в качестве приманки положил галету. Первая жертва — суслик — сумела спастись. Второй суслик тоже вырвался из липкой ловушки, но Хокан успел раскроить ему голову одним ударом. Большинство зверей, хотя и застигнутые врасплох внезапной вязкостью под ногами, все-таки скрывались с галетой. Хоть и разочарованный, с каждым поражением Хокан чувствовал себя ближе к отцу. Впрочем, со временем благодаря западням с тяжелым камнем и клею (остывая, он превращался в янтарный монолит, который можно было растопить и применять вновь и вновь) он наловил прилично луговых собачек, хорьков, ласок, барсуков, крыс, зайцев и даже небольших псов.
Он решил шить шубу из шкур. Благодаря множеству препарирований под началом Лоримера из него вышел настоящий скорняк. Всего несколько надрезов — и мех чуть ли не сам соскальзывал с остова, словно был подбит шелком, а плоть сделана из воска. Иногда пустая шкурка получалась почти нетронутой, создавая впечатление, будто тушка внутри нее просто растаяла и испарилась. Свежуя добычу, он отскабливал шкуры от остатков мяса и жира и растягивал для просушки на седельных сумках коня и крупе осла. Вспомнив индианок, дубивших бизоньи шкуры, пока их мужья напивались в лежку, Хокан втирал в жесткие меха мозги свежепойманных животных, чтобы их размягчить. Многие мозги были мелкими, так что он толок их с водой. В засуху обнаружилось, что моча дает еще лучший результат.
Сухие связки зверей покрупнее, если их отбить, распадались на волокна — их Хокан разделял и использовал вместо нити, хирургическими иглами сшивая разрозненные лоскуты дубленой кожи. Дело шло медленно (охота, дубление, изготовление нитей, шитье), и уж выпал первый снег. Без ружья он не мог и надеяться добыть последних редких медведей или больших кошек, хоть порой и видел их вдали над оставшейся после него падалью. Однажды он обмазался кровью и залег, прикинувшись раненым, надеясь зарезать идущую по следу рысь. Она так и не пришла. Впрочем, немного погодя подвернулось кое-что получше.
