Неизбежно шуба собиралась вокруг шкуры горной львицы. Хокан постарался снять ее, делая как можно меньше надрезов, чтобы сохранить форму. Благодаря пришитым или приклеенным с изнанки, чтобы не бросались в глаза, заплатам из кожи на важных местах (уши, лоб, рыло, челюсть), львиная голова, от которой осталась просто тряпка, сохранила часть своего благородства. Она висела на спине носителя, но могла превратиться и в зловещий капюшон. Наброшенные на шею передние лапы задумывались как шарф, державшийся весом лап, набитых песком и камешками. Спина львицы ниспадала по спине Хокана, поэтому хвост выглядел продолжением его хребта. Из этого пока что безрукавного балахона Хокан надеялся сделать приличную шубу, нашивая мелкие шкурки, которые дубил по пути в пустыне. Во время стоянки в пещере он поймал лисицу, пошедшую на рукав, — хватило почти ее одной. Поскольку шкура львицы покрывала почти все его тело, а дичи в горном леске было в избытке, теперь он мог смастерить из лишней кожи небольшую складную палатку.
Не будь так скудно пастбище, он бы провел там всю зиму: мирно шил, охотился и ел грибное рагу в той землянке — месте, что за время его странствий больше всего походило на дом.
Спустившись с южной стороны горы, он порадовался тому, что не остался. Здесь ветер был добрее, трава — нежнее, а солнце — не таким далеким. Время от времени по-прежнему снежило, а ночи были долгими и морозными, но, по его расчетам, зима уже перевалила за половину, и если это ее пик, то он выживет. По-прежнему продвигаясь на юг, он придал курсу легкий восточный уклон. Горы никак было не назвать непреодолимыми, но Хокану все же отчего-то было легче знать, что теперь они высятся между ним и тропой. Он по-прежнему выглядывал на равнинах признаки людей, но ему не попадалось ни следа от костра, орудий или скота.
Хокан уже поездил свое по нехоженым равнинам, но в этот раз что-то было не так. Он. Ему не было места в этих краях. Он задавался вопросом, когда эти поля в последний раз входили в чье-то сознание. Чувствовал, как они смотрят на него в ответ, знают о его появлении, пытаются вспомнить, каково это — когда на них смотрят так.
— Gräs[8], — сказал Хокан вслух, чувствуя, какое это чудо и в то же время преуменьшение — впервые объединять отдельные травинки, что качались на краю земли, под властью одного слова.
Он боялся заката и часто весь день тратил на переживания о ночи. Из-за нехватки хвороста и свирепости порывов ветра порой не получалось разжечь костер. Он этого ожидал и еще в своей пещере в горах соорудил маленькую палатку. Она, слаженная из гибких шестов, кож и одеял, представляла собой вытянутый изогнутый треугольник с двумя выпуклыми сторонами — словно перевернутый нос маленькой лодки (или голова некоторых рыб, или клюв некоторых птиц). Он ставил его против ветра и заползал, придавливая своим весом, чтобы ее не унесло. Палатка накрывала только верхнюю часть его тела, но ее острый нос резал ветер, вечно стремящийся раздавить хрупкий корпус перевернутого судна, как будто двигался на головокружительной скорости, будучи при этом совершенно неподвижным. Если Хокану и удавалось выспаться в те бешеные ночи без костров, то только благодаря этому убежищу.
От зари дотемна он двигался вперед — ни разу не спешиваясь для перекуса, задерживаясь только у ручьев или стоячей воды, чтобы напоить коня и осла. Заодно ставил западни. Пока его несло на юг по этому неведомому краю, внутри росло беспокойство. Его первоисточник был абстрактным — словно какой-то таинственный гумор, поднимающийся из кишок, становился плотнее, преодолевая пищевод, и, наконец, сгущался в комок над солнечным сплетением, прямо между ключиц. От этого полутвердого комка было тошно. Хотя Хокан уже успел напробоваться испорченного мяса и ядовитых трав, он отчего-то знал, что мутит не от них. Причина хвори находилась вне его. Равнины. Постоянное движение через пустоту. Возможно, тошноту усугубляла нехватка хорошего питания и отдыха, но вызывал дурноту сам волнистый простор. Уже от одного взгляда на него комок становился плотнее, а в движении по степи делался все тверже, душил все сильнее. Бурость, кочки, ропот, свет, песок, копыта, горизонт, трава, руки, небо, ветер, мысли, свет, копыта, песок, кочки, руки, горизонт, бурость, ропот, небо, ветер, трава воротили с души. Иной раз он и пытался сблевать, но только чувствовал, как от натуги выступают и грозят лопнуть вены на лбу. Тошнотворное однообразие прерывали мелкие события — бизон, радуга, — но стоило им пропасть, как недуг возвращался с новыми силами.
