Эти события составляли для него расплывчатый календарь: до и после молнии, до и после двигающейся картины. Случались и другие происшествия, делившие монотонный быт на эпохи. Медведь, одной осенью составлявший компанию на расстоянии. Звездный дождь. Лисица ощенилась в туннеле. Времена, когда луна окрашивалась в красный. У птиц примерзали к земле ноги. Сильные грозы. Впрочем, со временем и их порядок путался. Оглядываясь назад, Хокан видел свою жизнь в лабиринте совершенно единообразным периодом. Немногие незаурядные мгновения попадали в отдельный класс, отдельный от господствовавшей в эти годы одинаковости. Времена года проходили и возвращались, а занятия Хокана не менялись. Крыша могла бы протекать и поменьше. Ставить капканы. Разлился сток. Выпала плитка. Закопать заброшенный проход. Починить шубу. Обвалилась траншея. Собрать хворост. Нужно продлить старый коридор. Требуется питьевая вода. Сделать новый инструмент. Завялить мясо, пока не испортилось. Расшатались камни в полу. Прогнил кожаный дымоход. Наварить больше клея. Не успевал он закончить одно, как уже звало другое, и так он всегда был занят делами, которые со временем образовали круг или, вернее, закономерность — невидимую для него, но, в чем он не сомневался, равномерно повторявшуюся. Из-за периодических дел один день напоминал предыдущий, а в течение дня от заката до рассвета не хватало вех, чтобы делить время. Он даже не питался регулярно. На самом деле весь рацион свелся к абсолютному минимуму для поддержания жизни. Порой его самого удивляла крепость его здоровья. У него не выпал ни один зуб — а ведь он ни разу не встречал взрослого с полным ртом зубов. Это могло объясняться только другим фактом, ставившим его в тупик не меньше: хоть он не знал, сколько ему лет, было ясно, что он достиг возраста, когда человеческий организм созревает и начинает стареть. Но он так и не перестал расти. Он уже годами не видел ни живой души, поэтому не мог соизмерить себя с другими, но знал, что будет выделяться — лишний повод жить особняком. Но все это только мимолетные мысли. Он редко задумывался о теле или условиях своей жизни — да и о чем угодно, коли на то пошло. Все время занимала работа бытия.
Эти трепещущие руки, торчащие из вертикального ствола. Эти ноги как нелепые ножницы. Эти смотрящие вперед глаза на этом плоском лице с этой простой дырой вместо рта — ни клюва, ни рыла. И жесты. Руки, лоб, нос, губы. Столько жестов. Эти исковерканные и перепутанные черты и их избыточные, неприличные движения. Ему казалось, ничего не может быть гротескней. Следующей мыслью было, что он сам в точности такой же. И тогда он побежал за оружием.
Он утратил способность думать наперед и потому больше не беспокоился о том, что делать, если к норе кто-нибудь придет. А теперь, когда приближались пятеро, это казалось очевидней всего на свете. Ну конечно, рано или поздно кто-то да пришел бы. С появлением людей вдруг вернулось, наперекор его органам чувств, забытое измерение действительности. Мир стал новым, сложным и пугающим. Его руки тряслись, когда он заряжал пистолет.
Он отодвинул кожаную панель крыши и выглянул. Мужчины ехали прогулочным шагом, разглядывая норы и показывая друг другу на то или другое. Они были настороже и в то же время расслаблены, словно знали, не только то, что здесь кто-то живет, но и что их больше. За ним следили? Откуда? Как он мог не заметить? Все в их приближении — громкие голоса, смех, медленная поступь и повисшие поводья, небрежное положение ружей — указывало, что они не сомневаются: он один. Они держали себя с наглостью завоевателя, знающего, что ему достаточно только прийти.
Трое были солдатами, но вроде бы из двух разных армий. Двое — в мешковатой серой форме и одинаковых фуражках, а третий — в синем и в армейской фетровой шляпе с полем, заколотым сбоку каким-то украшением. Его левый рукав был пуст и закатан до локтя. На правом рукаве — три желтые полосы. Вся форма, вне зависимости от цвета и звания, была рваной и поношенной. Двое оставшихся выглядели как многие, кого Хокан видел за свои путешествия: штаны из оленьей кожи, фланелевые рубахи, широкополые шляпы. Штатские ехали на обычных гнедых, но солдаты — на могучих и высоких тяжеловозах: крепких, мускулистых, почти без шеи, надкопытье и копыта заросли густым волосом с налипшим репьем и чертополохом. Хокан ничего не знал об этой породе, но видел, что эти животные предназначены для хомута, а не седла.
— Друг! — крикнул синий солдат. — Эй, друг! Мы друзья!
Хокан вдруг заметил, что задыхается. Откуда ни возьмись перед глазами поплыли, лопались, пропадали и возвращались маленькие разноцветные точки, целой колонией. Все тело отяжелело. Если бы он и хотел ответить, язык приклеился к горлу и стал слишком сухим и неповоротливым, чтобы вымолвить хоть слово.
Солдат в сером что-то пробормотал, остальные рассмеялись. Они проехали мимо мяса, что вялилось на рамах. Второй серый взял кусочек, попробовал и сплюнул. Вытер язык рукавом, ругаясь и издавая уродливые звуки. Снова смех.
