— Ха! — капитан с довольным видом хлопнул себя по лбу и вернулся к Хокану. — Jo men visst! Självklart![16] — воскликнул он, тепло обхватив его за плечи. — Ert å lät så utomordentligt svenskt, förstår ni: I must gå[17]. Ingen här, i Amerika, kan uttala gå just på det viset. Kapten Altenbaum. En ära[18].
— Håkan, — он помолчал. — Söderström.
— Får jag visa herr Söderström runt på godset? Och jag skulle bli väldigt glad om jag fick bjuda på ett glas vin[19].
Капитан Альтенбаум был родом из Финляндии, но, как и большинство богатых людей в той стране, с детства говорил на шведском. Он отдал указания Эдит и велел индейцу накормить коня. Пока его не увели, Хокан забрал с седла мешок со своими вещами.
— Можете оставить. Ничего не тронут.
Хокан опустил глаза и сжал скатку из львиной шкуры со своими немногими пожитками. Капитан кивнул и повел его к зданию в нескольких сотнях шагов от особняка.
Ничего подобного землям вокруг замка он еще не видел. Полный триумф человека над природой. Все до единого растения загнаны в искусственную форму; все до единого животные одомашнены; все до единого водоемы ограничены и перенаправлены. А индейцы в белом следили, чтобы каждая травинка оставалась на положенном месте. Капитан Альтенбаум рассказывал о каждой подробности. Говорил он по-шведски и часто сыпал незнакомыми Хокану словами. С тех пор как потерял Лайнуса, Хокан слышал шведский только у себя в голове, будучи единственным его носителем и выправляя сообразно своим мыслям, и теперь у него не получалось соотнести эти слова с голосом капитана и поверить, что они что-то значат для кого угодно, кроме него самого. Еще больше удивило, что Хокан не почувствовал себя увереннее или безопаснее, пользуясь родной речью. Теперь-то он увидел, что его застенчивость, колебания, склонность к тишине связаны не с языком. Он не менялся и на шведском. Он просто был — или стал — этим тихим робким существом.
Поодаль от особняка зелень еще не растеряла всю дикость, и постепенно округа стала напоминать заурядную ферму. Но животных виднелось мало (видимо, не больше, чем нужно для домохозяйства), а почти весь труд касался длинных рядов измученных кустарников.
— Мои лозы, — сказал капитан, обводя поля ладонью. — Но об этом позже. Сперва — вы. Расскажите, пожалуйста, мистер Сёдерстрём, что завело вас так далеко от дома? Золото?
Хокан покачал головой. Долгая пауза. Он никогда не рассказывал свою историю на шведском.
— Я собирался в Нью-Йорк. Ошибся кораблем. Потерял брата. С тех пор, — Хокан закончил фразу, показав на мир вокруг. — Я. Был. Я. Был.
В возникшем молчании, задумавшись над немногими словами Хокана и сдержанным отчаянием, что просочилось в тишину между ними, капитан нахмурился, тронутый горем своего гостя.
— Я должен уйти, — наконец сказал Хокан.
— Но вы только прибыли.
— Нет. Эта страна. Я должен уйти.
— Что ж, мистер Сёдерстрём, с этим я смогу помочь. Но не стану, если опять откажетесь от моего кларета.
Они вошли в самое неказистое здание на ферме. Это оказался лишь предбанник с длинной лестницей вниз. С каждым шагом убывали и температура со светом. Коридор в конце лестницы привел их в обширный темный подвал — самое большое помещение, что видел Хокан. Здесь на деревянных подставках лежали бочки — аккуратными рядами, уходящими во тьму. Стены скрывались за бутылками с этикетками. Они сели за столом в углу. Капитан Альтенбаум откупорил одну бочку и большой пипеткой вытянул из нее черное содержимое, разлив его затем по двум бокалам на ножках.
— Значит, это ваш первый бокал вина.
Хокан кивнул.
— Для меня честь, что это будет мое вино и что наливаю его я. Надеюсь, вам понравится.
Они заглянули в бокалы. Черная жидкость блекла у поверхности до светло-алой. Хокан сделал глоточек. Язык тут же пересох и стал шершавым, как у кошки. На вкус вино было как незнакомые фрукты, соль, дерево и тепло.
— Что скажете?
Хокан кивнул.
— О, чудесно. Я рад.
Капитан взболтал вино в воронку, сунул нос в бокал, закрыл глаза и вдохнул полной грудью — и только потом сделал глоток, подержал во рту, подвигал, словно кусочек горячей еды, и проглотил. Затем открыл глаза, и лицо, расслабленное от удовольствия, наморщилось в задумчивом выражении.
— Сколько вы уже в Америке?
— Не знаю.
Хокан взглянул исподлобья на бочки и снова опустил глаза. Хотелось посмотреть на потолок. Но взгляд упал на руки, которые больше напоминали вещи, забытые кем-то на столе. Он убрал их на колени, с глаз долой. Теперь, попробовав вино, он чуял его приторное присутствие во всем подвале.
— Давно? — аккуратно вытягивал из него капитан.
— Почти всю жизнь. Я уехал мальчиком.
— Вы потеряли брата. У вас есть здесь другие родственники? Друзья?
Хокан покачал головой.
— Где в Америке вы жили?
— Не знаю.
— Не знаете?
— Я приплыл в Сан-Франциско. Был в Клэнгстоне. Два раза. Потом в другом городе. Но только на несколько дней. Все эти годы я ехал. Пустыня, горы, равнины. Не знаю, как они называются.
— Как жили? Кем работали?
— Я. Ехал на восток, чтобы искать брата. Не смог. Потом перестал.
Капитан снова покрутил бокал, принюхался, отпил.
