Как не кончался Клэнгстон, так не начинался прииск. Хокан заметил, что почти во всех телегах битком сидят бледные рабочие, опираясь на кирки и лопаты. Земля зудела от рокота далеких взрывов. Охровую монотонность почвы прерывали трещины и ямы, многие — с деревянными проемами и балками. Местами из земли откуда ни возьмись поднимались тяжелые железные инструменты, чтобы тут же нырнуть обратно. За каждым ударом по скале следовало короткое сухое эхо. Дорога свернула вдоль узкой реки. Хокан не помнил ее во времена Бреннанов. Скоро выяснилось, что это рукотворный канал, — он тек неизменно прямо, а местами его облицевали плитами и валунами. Каждую сотню шагов встречались открытые шлюзы под вооруженной охраной. По ту сторону ручья шли две параллельные линии деревянных балок, уложенные на толстые доски. Хокан ломал голову, какой цели служит это сооружение, когда мимо пронесся вагон-платформа: четыре колеса с резьбой идеально подходили к деревянным рельсам, а в движение он приводился усилиями двух рабочих, двигавших рукоятку вверх-вниз, будто это качели или помпа. Вскоре после полудня Хокан увидел конец дороги, ручья и рельсов.
Огромный, неистовый, запутанный, многоуровневый, ревущий, извивающийся — карьер был безумным городом неведомых существ. По этому лабиринту разбегались дороги, где несчастного вида животные тащили тачки с породой. Те тележки на деревянных рельсах сновали в туннели и обратно — с камнями, инструментами и людьми. Воздух наполнялся звуками ударов металла о камень, словно твердым дождем. Тут и там распускались тучки дыма, за ними раскатывался взрыв. Пыльные люди ходили под злым солнцем по узким карнизам, спускались и поднимались по лестницам, заползали в пещеры и выползали обратно, тягали на себе инструменты и валуны. Кто-то размахивал руками и выкрикивал приказы, но голоса терялись за грохотом. Всюду — вооруженная охрана. Почти каждую минуту где-нибудь маленькие шахтеры бросались врассыпную от небольших оползней. И это бесчеловечное место с грязными ямами, отвесными стенами и многоэтажными плато, уходящими в надломленную землю, словно великанские лестницы, простиралось дальше, чем видел глаз. Где бы ни был клад Бреннана, его смело, как пыль.
Что осталось в глуши, того не вернуть. Каждая встреча — последняя. Никто не возвращался из-за горизонта. Невозможно вернуться куда-то или к кому-то. Пропавшее из глаз пропадало навсегда.
Первоначальное разочарование разлилось отчаянием, но скоро отхлынуло, оставляя за собой облегчение. У Хокана никогда не было ничего своего. Пинго — единственный конь, по праву принадлежащий ему, — сдох вскоре после того, как его подарили. Жестяной ящик с медицинскими инструментами, компас да львиная шкура — вот и все его имущество. Да что бы он делал с золотом? Как им вообще пользуются? Сколько давать и сколько его ждут? Он держал в руках деньги всего несколько раз в жизни и совершал скромные покупки целую вечность назад, еще на тропе. Сердце заходилось от одной только мысли о запутанных взаимодействиях, которых требовал его план. Куда лучше, подумал он, закончить путешествие так же, как оно началось: ни с чем.
Он продолжал путь на запад, к морю, через степь, в лес, через горы, через долины, через поля, сторонясь дорог, обходя путников и пастухов, держась подальше от множества растущих всюду городов, ставя капканы, когда мог, питаясь тем, что найдет, и чувствуя себя в какой-никакой безопасности, ссутулившись и съежившись на большом коне.
В следующие недели им овладела усталость, словно тело тоже вживалось в роль старика. Он мог задремать в седле и проснуться, не зная, сколько прошло времени. Подчас он открывал глаза и видел, что направляется к амбару или дому, и тогда приходилось резко поворачивать. Куда чаще конь просто останавливался — и тогда будила тишина. Однажды он, вздрогнув, очнулся и обнаружил, что конь стоит перед двумя линиями на досках, как он видел на прииске. Но эти линии были уже сделаны из металла и уходили за горизонт. Он подождал, когда проедет тележка. Ничего. Перед тем как их перейти, Хокан подумал, что линии напоминают беспомощный щербатый мост.
