Вдова Хана полностью

Голову резко подняла — оказывается, уснула рядом с постелью. Вечером принесла бритву, ножницы, нагрела в тазу воду. Каждый вечер обмывала его, растирала руки, ноги. Рана постепенно затягивалась, и сетка из вен исчезала, отек спал. Тогда почему он глаза не открывает? Эрдэнэ вызвалась помочь. Волосы ему расчесывала. А мне жутко. Как будто мертвеца обмываем. И как…как я бороду сбрею.

И словно я опять возвращаюсь туда, где я призналась ему, что жду моего малыша.

— Он ничего мне не говорил.

— А он и не должен. У нас не отчитываются перед женами…

— У вас… постоянное у вас. А как же нормальные отношения, доверие, теплота, разделение всех успехов и неудач?

— Зачем? Жена и мать не должна нести на себе ношу, большую, чем вес ее ребенка.

Я увидела, как он побил конем моего офицера, и разочарованно выдохнула.

— Я хочу быть большим, чем просто жена… я хочу быть его другом, хочу знать, чем он занимается, что его интересует. Хочу быть частью его жизни, частью всего, что является им.

Дед поднял на меня тяжелый взгляд и долго смотрел мне в глаза.

— Смотрю на тебя и никак не пойму, где подвох. В каком месте есть тот самый изъян. Ведь он должен быть. Ты не можешь быть настолько идеальной… или мой внук продался дьяволу целиком и полностью, и тот немного потряс рай. Интересно, он сам знает, насколько ему, засранцу, повезло?

— Вы раньше так не считали.

— Я и сейчас не особо рад этому браку, потому что у нас принято жениться на своих… но ты заставляешь меня менять свое мнение. На старости лет многие взгляды становятся полярно противоположными тем, что были в молодости. Ценить начинаешь совсем другое. И я вижу, что ты его любишь… моего внука. По-настоящему. Не ради денег, драгоценностей, подарков и других благ. Ради него самого. Я бы многое отдал, чтобы в свое время меня кто-то любил точно так же. Я помогу тебе.

Макнула лезвие в мыльную воду, наклонилась и вдруг услышала тихое, хриплое:

— Даже не думай…жена!

Одернула руку и застыла, глядя на лицо своего мужа. Веки слегка дрогнули.

— Бороду не тронь… с ней под землю пойду.

Закричала. Уронила таз, схватила руку его, к губам поднесла. Целую, осыпаю поцелуями и не могу успокоиться. Меня разрывает от облегчения и от боли, от любви бешеной. Кажется, я от нее задохнусь.

— Живой я…живой. Сына…покажи.

Он ее слышал. Слышал, как молилась за него, слышал, как Бога просила, как маму свою звала. Не проси Бога, Птичка, Бог давно его забыл. А Дьявол только и ждет, когда сыграет с ним последнюю партию в шахматы. Хочет заорать ей, чтоб прекратила душу рвать слезами своими. Что слышать их невыносимо. А сам не может пошевелиться. Все тело горит. Болит и словно чужим стало.

Но человек так устроен, что учится в любом состоянии, и он учился. Учился различать интонацию ее голоса по утрам, прислушиваться к колыбельным, которые сыну пела. Понимать, как сильно она любит их детей. ЕГО детей. Его кровь и плоть. Он готов был сто раз сдохнуть за одну единственную возможность увидеть их, тронуть, сдавить руками.

Раньше он никогда об этом не думал. Избегал дочери, боясь увидеть в ее глазах ненависть, разочарование и боль. Гораздо легче было находиться вдалеке.

Но все изменилось. Ангаахай его изменила.

Потом, когда глаза открыл, боялся на дочь посмотреть. В глаза ее черные, глубокие. Не верилось, что от суки той могла такая девочка появиться.