В пасмурную погоду центр Петербурга похож на избыточно убранный резной гроб. Каждый становится богачом в таком, но живых в гробу быть не может. Впрочем, не вижу в том проблемы: живы мы слишком временно, а вечны мы вечно. Если нам, разумеется, повезет.
Сегодня солнце, и голубой от неба канал Грибоедова – не Прага совсем, а Венеция; мои уши рады любой лапше, пусть уж будет итальянская. Города много, и хочется всюду ходить пешком, будто вечной моей усталости и не осталось, где там то горе было, да за тридевять земель. В эти два месяца даже неплохой день был будто заштрихован гигантской тенью, небо и на закате серое, и на рассвете, всегда. А сейчас – голубое, впервые, и, может быть, получится как-то жить дальше, и можно опять дышать. И так хочется, чтобы всё стало совсем хорошо, и я пишу Тимуру, пусть и знаю, что он всё испортит.
Тимур с женой ждут третьего. Невольно прикидываю сроки; всё случилось в юном месяце апреле, должно быть. Когда мы любили друг друга, второму исполнился год.
Я сглупила, влипла в это мелкое блядство сослепу, по моральной близорукости. Ему надоело, мне обрыдло, ну и нормально, и слава богу, только вот у меня – горе, и я приехала. Я приехала и написала, и Тимур ответил.
Вроде обнялись при встрече, а вроде и как друзья. Вокруг молодая осень, и дело к сумеркам, и Петербург, а мы знай себе лясы точим о прежней работе. Чего только перемкнуло тогда друг на друге – непонятно. Парень как парень, дружок как дружок. С беременностью у них всё хорошо, жена как родильный спецназовец, что ей уже будет, с третьим к тридцатке, роту родит, не поморщится. Денег хватает, ну, повышение все-таки, жалко, что со мной всё так, но он что, он ни при чем. Квартира чуть маловата жить впятером, но там видно будет, материнские капиталы, ипотека, да и Тимур пашет. Такой хороший отец Тимур, опора жене, утешение детям. Мне – хоть вешайся.
Мы стоим в вагоне метро лицом к лицу, мне выходить в центре, ему ехать до конца ветки. Белая стрела через черное подземелье, начиненная ядом, пущенная точно в цель. Тимур приобнимает меня за плечи, склоняет голову набок, рассматривает меня с ласковым любопытством, вроде я пушистая зверушка какая-то. Вагон останавливается. В нелепом порыве тянусь к нему и целую в губы, с плеча убегает сумка, ловлю в движении, выскакиваю из вагона. Поезд уходит, а вечер переполняется через край. Какой же восторг, чудо, снова поцеловать дорогого мальчика, когда прошлого не смогла чмокнуть на прощанье даже в лоб. И шумный Невский будто всё знает и рукоплещет. Силясь не расплескать свое счастье, легонько толкаю прохожего, чтоб под ногами не путался.
На следующий день Тимура и нет: как дела, приветы, всё сообщениями. Вечером пью кофе с давней подругой, горюю с достоинством, говорю, что любила, говорю, что держусь. Ее дочурка на фото обнимает пупса, пупс обнимает пупса, упс, чуть вспышка щелкнула, тут же уронила; но то – за кадром, движение выдает лишь легкая смазанность в руках и тревожная расширенность зрачков. А так – милый ребенок, тренируй боль утраты с младенчества, на игрушках, кому и когда удавалось удержать сокровища, привыкай. У самой подруги волосы блестящие и густые, зубы белые, тугая кожа, мышь в глазах не пробегает, сочувствие ко мне уместно и человечно, приятно. Хорошая она, и всё у нее хорошо, а я – идиотка, и никого у меня нет, кроме мертвеца, и таскаю я его с собой по всему белому свету. За чашечкой кофе он будто сидит за столиком с нами.
Вечером я не выдерживаю – и зову Тимура к себе завтра после работы. Он берет пару часов тайм-аута и возвращается с ответом: сможет, и даже с ночевкой. Я аж подпрыгнула от удовольствия: будет вот у меня живой, тепленький, и я буду его обнимать всю ночь. Да я ж его вылижу до мизинчиков на ступнях, и так будет сладко, мало того, что живой, так еще и витальный, стругает жене младенцев как на пилораме.
Весь день перед встречей никуда не хожу, намываюсь, готовлюсь благоухать. Опаздывает минут на тридцать, искал, дескать, винный. Да нужен мне винный, невинного бы подавай, но есть только шалящий у супруги за спиной Тимур с бутылкой вина, и черные его волосы блестят, как облитые лаком, а в черной душонке его разве что ветер свищет.
Встречаю Тимура прям так сразу завернувшись в полотенце, провожаю в душ, наблюдаю, как он моется. Чудесные атлетичные лодыжки, жопа, правда, дрябловата. Глаза и щёки великолепны, но это по памяти сейчас, разглядеть можно, только когда потянешься целовать. Шлепаю Тимура, скатываю кружева со своих бедер, полотенце всё еще держу, прикрытая стою, приличная.
На лице Тимура выражение, будто ему к столу подали сочащееся кровью, всё еще подрагивающее от недавнего биения, сердце врага. Может, я и влюбилась в Тимура в тот самый момент, когда заметила это пиршество плоти вместо обычного человечьего лица. Естественное зло – завораживает. Невозможно выключить видео с записями смерчей и смертельных автокатастроф, невозможно отвести взгляд от Тимура, когда он так плотоядно честен. Впрочем, нелепые падения, которые вызывают лишь хохот, проходят по тому же разряду.
