Люди – живучий народ. Горе – вода. И я рассекаю мелкую рябь веслом, двигаюсь на закат.
Когда ты умрешь, я поеду на море. Морю в глаза посмотрю. И хорошо, что не как твои. Твои – болотные. В последний раз ты был на море с подружкой, давно в прошлом, а я всё равно ревновала. Зачем, к кому? Пустое, конечно. Надина зря нервотрепка. Обгорел и простыл одновременно, лежал красный, сочился соплями. Ну, романтика. Чисто Сочи, Ривьера, белоснежная яхта во льду голубом, теплом, соленом на вкус.
Что уж теперь. Катаю в ладони мелкую гальку, уроки бессмертья учу. Уж она объяснит, научит касаньем. Всё соврет, но и то хлеб. Вот бессмертие – в камне, но оно ведь не нужно. Гальки нет в одиночку, имя ей – легион. Как я тебя сохраню?
Вот в тай-дае сидит тощий сгорбленный мальчик. Так похож на тебя, но мало ли схожих камней. Бросить бы в море его, пузырькам подивиться. Арматурой сначала живот продырявить, просто чтоб был второй цвет. Без тебя всё подобное жить недостойно. Солнце бросится в воду само, только дождется заката. Солнце слишком старо, знает, когда умереть.
Я пью каждый вечер в дрянном кабаке, его двери открыты. Тут плохо поют, да и не от души. Всё вино стоит дорого, и не с кем выпить. Ну, какие-то ходят; вот один:
– Девушка, как дела?
– У меня Гоша умер.
– Попугай? Я утешить готов.
Ой, уйди, образина.
Тот плечами пожмет, сядет за столик к другой.
Когда я умру, на море приедут – другие. Соль тянет к соли, это простой закон. Не знаю, как будет им, ведь у меня – голубые. Взгляд мой поймают они между волн.
Это мы, конечно, чудесно придумали: обтяпать всё в ритуале так, будто смерти и вовсе нет. Не возить гробы в квартиры, не выставлять у подъезда, чтобы все попрощались. Устраивать всё мирно, по-тихому: помер и шуруй в холодильник, ну чего тебе. Специальные чужие люди помоют, они видели и не такое, чего им бояться. До того, может быть, вскроют, как куклу, проветрят шестеренки. А тебя-то вскрывали? Я и не знаю, зачем мне знать. Что мне горести кокона, когда бабочка упорхнула.
Был человек, теперь – отходы. Но опасные, требующие особого уважения, обстоятельного захоронения в специально предназначенных огражденных местах. Хорошо, понятно, очень ловко. Убери с глаз, отдай приготовления, поплачь в отведенное время, а потом – всё, нет и как будто не было. Хорошо, чудесно. Но вот раненая обуза остается, пусть будет возлюбленная, назовем ее так. А мы же не язычники, мы милосердны. И эта почерневшая рожа портит нам всю малину, закатывает концерт.
Например, не готовит сама, потому что не может. Но если дать еды – ест. Должно быть, просто придуривается: чтоб внимание, чтоб пожалели. И ведь притязание законно, но всё равно – а-а-а, ну когда, сколько можно. Это не вслух – мы же христиане. Но между строк, кто из нас без греха.
Грязью всё заросло; вот постельное – когда меняла? А на этом белье, может, в последний раз, и где-то между нитей – чешуйка кожи. Умерла на месяц раньше, чем ее хозяин, но ведь с живого чешуйка, значит, вроде и сама живая. И всё приснилось, вот, только встал, сейчас улыбнется, вернется. Поменять белье – вроде как снова убить, взаправду теперь, навсегда.
Или вот, улыбается, говорит вроде как, может даже послушать. Ну нормально же всё, отошла, что там, прошло две недели. Дай присяду на уши: мой парень зажал бутерброды, колбаса кончается быстро. Попрекает меня колбасой, нам, наверное, лучше расстаться? Что думаешь? Почему ты орешь? Я же просто делюсь!
Я терпеливая, я сейчас объясню про горе. Вот представьте: в мире исчезли тени, всё стало вдруг одинаковым, плоским. В жару негде спрятаться, и ничего не красиво – это еще страшней. Видели б розу вы без теней! А у меня сейчас есть только такая. Речка без волн, картонная, неживая. Кубик – как плоский семиугольник. Нету теней – украл все покойник. Вот что такое мир без теней.
Следом пропало всё, что на ощупь шершаво. Тени ведь нет, всё шершавое выглядит гладким.
Ножка куриная, хлеб – вся еда из стекла. Как чувствовать вкус? Только собственной крови – будешь жевать, рот порежешь. Это спасение, это хоть как-то вернет.
Но помнишь ведь – как было всё по-другому. Ночью гадаешь, с чем уж не встретишься утром. Со вкусом воды, с запахом воздуха, с цветом света. Вечно обкраденная, как неживая, живешь.
Стало понятнее? Лоб хоть разбей, а всё нет.
Гоше был месяц, деду был год. Поехали поминать в деревню.
Местную церковь построили в девяностые, это дом из белого кирпича с луковицей на макушке. Пестрый от цветов дворик, в грунте ли, в кадках – везде. На кладбище тоже цветы.
Перед службой мама и тетка дали записку. Мы вошли внутрь, в золото утра. Святые в рядок, как за партами, – это алтарь. Крестишься, путая образа, – всё к хорошему. Святые разводят руками – хоть так.
