Тимур кровожаден по делу, пусть и месячные мои – в той стадии, когда в сутки нацедишь разве что столовую ложку. Дает себя целовать, после входит, я впиваюсь губами чуть выше ключицы, в основание шеи. Глаза Тимура открыты во время секса, будто своих чувств у него и нет, и он пытается выпить чувства партнерши, наслаждается не своим телом, а тем, как его тело вызывает реакцию чужого. В хорошие времена он может долбить часами, но сейчас это просто чужой уставший муж, заглянувший ко мне после работы. Иные чихают эмоциональнее, чем этот кончает. Внутрь, скотина такая, внутрь. И можно бы начать объяснять, что зачатие все-таки возможно, пусть и в месячные маловероятно, припугнуть алиментами и драмой с женой, обругать последними словами. Но мне просто хочется, чтоб он меня взял хотя бы еще разик до моего возвращения в слезное вдовство, и я трогательно тычусь носом в его мясистое плечо.
Тимур лежит рядом, но его уж нет, схватился за телефон. Тут же охнул, будто у мирового правительства сдали нервишки и кто-то в кого-то все-таки ядерной бомбой; я пытаюсь узнать, что ж там такое. Да так, просто вся кухня в крови, старшая упала, младший поскользнулся, пузатая жена хватается за живот, за сердце, хочешь глянуть видео? Нет уж, спасибо, и я ухожу в ванную. Мочусь в торжественной тишине, пока Тимур рыскает по моей съемной в поисках трусов, носков, документов. Если б Тимур был буддистом, он мог бы и совесть свою поискать, уж те большие эксперты по небытию.
Но покурить мы выходим вместе; он чмокает меня на прощанье и прячет свою спину за дверью такси. Я бычкую, слежу через улицу за окосевшей компанией у бара «Хроники», милый мальчик с длинными волосами махнул мне рукой, а я зачем-то пошла совершенно мимо, в другую сторону, прошла так, может, километр. Открыла навигатор, посмотрела, что рядом, нашла Смольный в двадцати минутах ходьбы, двинула вперед по предночным, уже утихающим, улицам. Между ног предательски хлюпало. Тимур такая жаба, что не остановится, пока весь пруд своими мальками не заселит, но мне-то куда его мальков. Не хочется сбивать цикл экстренной контрацепцией, ведь пронесет же и так, должно пронести. В любом случае, решила, что принципиально не пойду на аборт. Никогда не бывала беременна, а чудес слишком мало, чтобы спускать первое же в мусорный бак. Рожать Тимуру четвертого – тупее и не придумаешь, но это ведь мне будет, а не ему. Будет и будет, значит, так нужно, и я отпускаю мысли об абсурдной репродукции с чужим мужем и отцом троих.
Один любимый умер, второй и не любил, не кончила сама, кончили внутрь, очередной одинокий вечер, даром, что подсвеченный петербургскими фасадами, – все вводные звучат так, что впору удавиться с тоски, но мне отчего-то стало весело.
Шаг набирал крепость, нарастал темп. Совсем скоро передо мной возник похожий на ледяной пряник Смольный, мучительно небесный и русский, со всеми своими куполами во всей красе. Калитка, к несчастью, была закрыта, и я просунула сквозь ограду руку, будто бы так можно быть ближе духом, больше святости ухватить. Быстро убрала руку, испугалась, что кто-то заметит, принялась истово креститься на купола. Стало жарко, по телу будто что-то красно-золотое пробежало, и я шептала одними губами, что хуйню я делаю, Господи, но ведь люблю же тебя, люблю же тебя, прости. И в миг тот казалось, что и правда простил, и даже меня, дурищу, в Царствие Небесное пустит.
Спустя три дня мне приснился Гоша. Посмертные сны с его участием легко разбить по категориям, обобщить.
Первую разновидность я бы провела по классу работы мозга: обычная возня с милым и дорогим сердцу, зачастую мимо осознания его смерти. Так, на излете первой недели после я увидела детальную постельную сцену, и, проснувшись в здоровом возбуждении, эту самую сцену домыслила до логического конца, то ли про себя, то ли прошептала: «Спасибо, любимый». Снова плакала, но стыдно не было. Разве может быть стыдно за любовь.
