— Будет — пиздец. От такого не отмываются. Накроется к хуям вся моя жизнь, понял? Каждая собака будет пальцем показывать. Кулаками это не поправишь. Останется только манатки собрать и свалить в Дублин. Потому что тут у меня больше не будет ни работы, ни друзей, ни денег. А ты, блять, спрашиваешь, с кем я дружил в детстве?.. Ладно, я тебе расскажу.
Майкл отбросил его руку, на запястье остались красные пятна. Джеймс болезненно растер их, поднял испуганный взгляд. Майкл спрыгнул с кровати, пружинная сетка жалобно вскрикнула.
— Может, я его и любил, — бросил он. — Не знаю! Я не думал, пока ты не спросил. Я считал, это дружба. Он мне нравился. С ним было весело. Он мне книжки читал, потому что я сам не мог, — Майкл резко вдохнул, встал столбом, сжимая кулаки. — Что ты хочешь знать, ну?.. Давай!.. Он мне письма писал, когда уехал. Вот такие толстенные конверты были. Рассказывал, как живёт. Он всегда мог длинно трепаться. А я — не мог. Чё бы я ответил?.. Словами не возьмёшь за руку.
— Майкл… — прошептал Джеймс.
— Это ты мне сказал, что раз у меня такие фантазии — значит, я с детства пидор. Это ты начал про пять процентов. Это ты завёл про любовь. Это тебе в голову пришло, что он меня позовёт. Вот прям щас в дверь войдет и целоваться бросится, да?
Майкл вздрогнул.
— Я сам его отпустил, — твёрдо сказал он. — У него была мечта. Я всегда знал, что он не вернётся, ничего не ждал. И не пырься на меня, как Бэмби. Мне тебя сейчас просто убить хочется.
Джеймс смотрел на него в упор и кусал губы.
— Ты должен быть только моим, — сказал он.
— Заведи себе хомячка и назови Майклом. Будет только твой.
— Мне не нужен хомячок, мне нужен ты.
— Ну, тогда ты попал, — безжалостно сказал Майкл. — Собаку завести тебе мама не велит, а меня в дом привести — папа не даст.
Джеймс прерывисто вздохнул:
— Это гнусно.
— Это — правда!
Джеймс опустил голову. Альбом всё еще лежал у него на коленях, он блуждал пальцами по фотографиям. Гладил спокойное детское лицо, будто хотел убрать у чёрно-белого Майкла волосы со лба, сделать что-то, чтобы тот улыбнулся.
— Почему мы опять ругаемся?.. — тихо спросил Майкл. — Я не хочу с тобой ссориться. Я ничего не сделал.
Он вернулся, сел на кровать.
— Я боюсь, — прошептал Джеймс.
— Ты вчера хоть по делу боялся. Сегодня-то что?..
Джеймс вцепился в его руку горячими пальцами:
— Не злись.
— Я не злюсь, — сказал Майкл. — Только не понимаю нихера.
— У меня никого нет, кроме тебя, — невнятно прошептал Джеймс. — Ты один — настоящий. Живой. Другим плевать. Они меня даже не слышат. А ты всё помнишь. Тебе всё интересно. Ты меня видишь… — Он судорожно вздохнул. — Я так тебя люблю, что если ты уйдёшь, я просто свихнусь, понимаешь?..
— Дятел, — с облегчением сказал Майкл. — А ещё меня дураком называешь. Сам не лучше.
Джеймс прижался к его плечу, скрючился, как от холода. Майкл обхватил его обеими руками, поцеловал в макушку.
— Да куда я от тебя денусь. Поздно уже, приехали, блять. Я только не знаю, как нам… что дальше-то делать.
Джеймс вцепился в него скрюченными пальцами, сунулся лицом в старый свитер.
— Я тебя не отпущу. Никому не отдам…
— «Сам съем», — подсказал Майкл и вздохнул ему в волосы. Качнул раз-другой, будто убаюкивал. Хотелось что-то сделать, чтобы грусть отогнать, но в голову ничего не лезло. И вроде без вины виноват, и самому обидно.
— Я говорил, я страшно ревнивый, — прошептал Джеймс.
— Это ты каждый раз так будешь с цепи срываться, как кто-нибудь Эвана вспомнит?..
— Сам просил показать, как я психую, — пробормотал тот.
— Да?.. — Майкл ухмыльнулся. — Ну, это другое дело, конечно!.. Доходчиво показал, я прям проникся.
Бобби вылез из-под кухонного стола, сел возле двери и тявкнул.
— Что, опять отлить нужно?.. — мрачно спросил Майкл.
Год кончался на хлюпающей полосе прибоя. Дальше было море, холодное, чёрное, почти невидимое. Дальше было темно. В Дублине в новогоднюю ночь шумели и пили, свистели, орали, небо было золотым, красным, зелёным, белым, оранжевым. Двери открывали настежь, чтобы нечисть не осталась в доме, чтобы все несчастья вымело сквозняком за порог. Пабы ломились от счастливых и пьяных, переизбыток счастья выплескивался на улицы, площади, переулки.
На берегу Ла-Манша было тихо. Майкл смёл снег с рассохшейся скамейки, воткнул в сугроб бутылку шампанского. Влажный ветер взъерошил волосы, отросшие пряди защекотали уши.
— Никогда не встречал Новый год так, — сказал Джеймс и поежился. — Немного жутковато, тебе не кажется?..
Майкл сел лицом к морю, Джеймс, помедлив, устроился рядом.
— Слушай, — Майкл взял его за руку тёплой ладонью.
Джеймс подождал немного, потом спросил:
— Что?
— Что — «что»?
— Ты сказал «слушай». Я слушаю. Говори.
— Да не меня, — Майкл ласково хмыкнул. — Вокруг. Слышишь волны?..
— Да.
— Закрой глаза.
Джеймс закрыл, откинулся на спинку скамейки. Стиснул пальцы, будто просил не уходить, будто Майкл мог бросить его тут в одиночестве. Майкл придвинулся ближе, сунулся к самому уху.
